Лиам уехал в Лос-Анжелес на пару дней раньше, чтобы повидаться с родителями. Они с Элизабет договорились встретиться во второй половине дня в лос-анджелесском аэропорту и вместе поехать в Ласковую Долину.
Самолёт Элизабет прибывал в три-тридцать. У неё оставалось достаточно времени, чтобы сменить одежду в дамской комнате, доехать до Ласковой Долины и к семи вечера явиться на ужин. Элизабет решила, что они с Лиамом приедут последними. Родители знали, что она будет на празднике, но Лиз попросила их не говорить ничего, чтобы не испортить сюрприз бабушке, а особенно – сестре и Тодду.
Этот план казался Элизабет чересчур коварным, но она была не в том положении, чтобы отказываться от преимуществ. Было сложно предстать перед всеми после всего того, что произошло восемь месяцев назад, поэтому она рассчитывала на эффектное появление.
Родители так хотели, чтобы она навестила бабушку, что согласились держать её приезд втайне от Джессики, по крайней мере, до дня вечеринки.
Шестичасовой перелет прошёл для Элизабет быстро. Она была слишком поглощена мыслями о предстоящем празднике, представляя, как поприветствует всех гостей, а затем неизбежно столкнётся лицом к лицу с двумя мерзкими предателями. Целых восемь месяцев она жила с раной в душе, которую нельзя залатать ни чувством гнева, ни сладкой местью. И теперь её ждёт неминуемая встреча с людьми, которых она любила больше всего на свете и которые уничтожили её жизнь.
Как же ловко они притворялись святошами! Даже на похоронах Уинстона. Элизабет помнила каждую минуту того дня.
***
В день похорон небо хмурое, серое, но лишь к 11 часам утра начинает моросить дождик. Спустя час набегают грозовые тучи, и начинается ливень. Мы втроём приезжаем в церковь после полудня, выбираемся из машины и бежим в укрытие, чтобы не промокнуть. Но ветер настолько сильный, что сдувает наши зонтики, и никто не остаётся сухим.
Все гости (а проститься покойным явилось около двухсот пятидесяти человек), войдя в церковь, начинают трясти своими зонтиками и снимать плащи, поэтому вскоре внутри становится так же мокро, как и снаружи.
– Единственный плюс умереть молодым – это большое количество людей на твоих похоронах, – произносит Джессика, оглядываясь вокруг.
Влажность в сочетании с привычной затхлостью глухой тёмной церкви словно дополняют скорбную атмосферу, царящую вокруг. Когда человек умирает в 27 лет – неважно, как сильно его любили или не любили люди – неизмеримая печаль охватывает каждого участника похоронной процессии. А тот факт, что причиной смерти стал несчастный случай, лишь усиливает чувство горя и утраты. По данным отчета следователя Уинстон упал с двадцатифутового балкона и умер, когда ударился о белый мраморный пол нижнего этажа.
Высокий процент алкоголя в его крови, несомненно, и стал виновником несчастного случая.
Люди, которые не знали Уинстона, до сих пор считают его победителем по жизни, но зато нам известно, что в действительности этот парень – образец истинного неудачника. Заработав кучу денег благодаря одному рискованному предприятию, которое они организовали вместе с Брюсом, Уинстон вышел из дела непосредственно перед его крахом. Но если Брюс после этого случая изменился в лучшую сторону, то Уинстона богатство буквально испортило. У него почти не осталось друзей, а те люди, которые общались с ним, делали это только ради собственной выгоды.
Я не знаю, что стало причиной таких изменений в его характере, но, так или иначе, это печально. В школе он был таким забавным парнем, остроумным, задорным, он как никто другой мог с лёгкостью рассмешить меня. Но окончив колледж, он превратился в эгоистичного, высокомерного богача, который только и делал, что кичился своим состоянием. Он был одинок, а потому пользовался большим успехом у противоположного пола даже несмотря на по-прежнему торчащие уши и прыгающий по длинной тощей шее кадык. Однако он очень плохо относился к женщинам.
Уинстон оказался прекрасным доказательством моей теории о том, что человек показывает своё истинное лицо лишь тогда, когда добивается успеха в жизни. Все мы святые, когда вертимся в низах и нуждаемся в чём-то.
И всё же, смерть Уинстона – это ужасная, невосполнимая утрата для всех нас. За исключением, разве что, Кэролайн Пирс, для которой эта история стала очередным поводом посплетничать. А вот и она – распространяет всюду слухи о том, что причина гибели нашего друга – вовсе не несчастный случай. Она беспрестанно шушукается по углам, повторяя одну и ту же фразу: «Cherchez la femme»[29]. Народ обожает сплетни, поэтому каждый верит ей на слово.
– У Кэролайн совсем нет совести, – шепчу я Джессике, которая сидит рядом со мной.
Они кивает, но я вижу по её лицу, что её мысли где-то очень далеко.
Я тормошу Тодда – он сидит с другой стороны от меня.
– Благодаря Кэролайн, люди вдоволь насплетничается об Уинстоне, да?
Однако и он едва кивает мне в ответ. Он выглядит очень отстраненным. Пусть они с Уинстоном в последние годы и не были близкими друзьями, всё равно Тодд переживает эту ужасную потерю.
– Прости, мне не следовало этого говорить, – бормочу я и беру его за руку. Обычно в таких случаях Тодд сжимал мою руку в ответ, но сейчас он этого не делает. Я внимательно гляжу на него, пытаясь понять, слышит ли он меня. Но он, как и Джессика, глубоко в своих мыслях.
Преподобный Арчер, сердечный и добрый священник лет пятидесяти, повествует о том, что Уинстона ожидает лучший мир. Всё, о чём я могу думать сейчас, – что если красивые легенды о рае и жизни после смерти есть правда, то Уинстон, скорее всего, будет жить там в каком-нибудь огромном помпезном бело-золотом доме, в котором будет царить вечный порядок.
Из-за этих глупых мыслей мои глаза наполняются слезами. Эгберт был моим старым другом, и хоть мы и не были близки в последнее время, всё же он навсегда останется частью моей жизни, частью незабываемого времени, проведённого в школе и колледже. С его исчезновением исчезнет частичка меня. Слёзы начинают струиться по моему лицу, и я понимаю, что плачу не только из-за умершего друга, но и из-за себя. А также из-за странной, необъяснимой печали в сердце, которая не имеет никакого отношения к смерти Уинстона. Я все ещё держу руку Тодда, но вдруг отпускаю её, быть может, слишком резко, потому что этот жест выводит его из задумчивости. Он видит мои слезы, обхватывает меня за плечи и притягивает к себе.
Я чувствую, что Джессика наклоняется ко мне и тоже обнимает меня.
– Я знаю, он превратился в настоящего подонка, – говорит сестра, – но мне кажется, в том, что с ним произошло, есть и моя вина.
– Твоя? – недоумеваю я. – В смысле?
– Я всегда отталкивала его. Например, в школе, когда он приглашал меня потанцевать, а я хохотала над ним. Я должна была проявлять больше понимания к нему. И дело не только во мне. Все девушки, которые ему действительно нравились, вели себя так же, как я. Да, он глупо выглядел и постоянно валял дурака, но ведь это не значит, что он не мог испытывать к кому-то серьёзные чувства. Может, поэтому он стал таким циничным и отвратительным, когда разбогател? За ним стали бегать первоклассные красотки.
– Хочешь сказать, мы должны простить его ужасное поведение только потому, что в школе его постоянно отвергали красивые девушки?
– Вообще-то, да. Может, его это больно ранило.
– Может, и так. Однако ему не следовало опускаться до уровня мерзавца из-за этого.
– Я бы его простила. Это важно – уметь прощать.
Вообще-то рассуждать так не в характере Джессики, но я вижу, что она говорит искренне, что это имеет для неё значение. Может, моя сестра наконец-то повзрослела.
– Я не знаю, – отвечаю я. – Возможно, все эти отказы действительно как-то повлияли на него.
– Он ничего не мог поделать с этим. Иногда люди не могут остановиться, даже если знают, что поступают неправильно и что могут причинить боль другим людям. – Джессика знает, как затронуть мои чувства.
– В школе он был очень хорошим мальчиком, милым, забавным. Да ведь, Тодд?
Но Тодд не слышит меня. Он потерян в собственных размышлениях и пропускает мою фразу мимо ушей.
– Да, он был хорошим парнем, – отвечает он после того, как мне пришлось повторить свой вопрос.
– Мы должны проявить больше понимания, – говорит Джес.
– Ты права, мы должны быть более снисходительными, – отзываюсь я и обнимаю сестру.
Джессика начинает плакать, и я сильнее сжимаю её в объятиях. Кажется, я и любить её начинаю сильнее, чем прежде.
Отпевание усопшего тем временем продолжается. Отец Уинстона, а также его кузина, произносят речь. Мистер Эгберт вспоминает детские годы сына, вспоминает, каким милым и весёлым мальчиком он был, и эти слова трогают аудиторию. Почти каждый из нас знает, каким ублюдком в итоге стал Уинстон, но, несмотря на это, я вижу, как люди, хлюпая носами, достают свои платки.
Только вот никто из старых друзей Уинстона не решается выступить с речью. Тодд говорит, что чувствует себя неуютно. Он хотел бы произнести пару слов, но это было бы бесчестно, учитывая тот факт, что в последние годы они совсем не общались с Эгбертом.
Но хуже всего приходится Брюсу. Никто и не ожидает от него хвалебных речей в адрес покойного. Все знают, каким скандалом закончился их совместный бизнес. Как только мы вошли в церковь, я подошла к Брюсу и спросила, не хочет ли он сесть с нами, однако он отказался, предпочёл разместиться на заднем ряду, в тени.
Уинстон был кремирован, поэтому службы на кладбище не будет. Вместо этого гости приглашены на поминки в дом покойного.
Толпа из двухсот пятидесяти человек по дороге к особняку Эгберта увеличивается. Видимо, как и бывает на подобных мероприятиях, похоронная процессия привлекла зевак, и теперь они с любопытством поглядывают на место происшествия и пытаются понять, кто же такой этот Уинстон. Вскоре вечер становится похожим, скорее, на встречу выпускников, чем на поминки.
Тодд, Джессика и я пребываем там недолго. Мы выражаем соболезнования отцу Уинстона, а затем уходим.
Хоть мы и пропустили обед у Эгбертов, никто из нас не голоден. По возвращении домой мы обмениваемся извинениями и расходимся по своим делам: Тодд – в свой кабинет, Джессика – в свою спальню, а я – в свою.
В доме воцаряется мучительная тишина.
***
Элизабет хорошо помнила всё это. Оглядываясь назад, она думала, почему в тот момент она не поняла странных намёков Джессики, когда та твердила о сострадании к Уинстону. Ведь это было так непохоже на неё: она брала вину на себя, молила о прощении. «Это важно – уметь прощать» – сказала она. Теперь, конечно, Элизабет понимала, в чём была причина.
А ещё отрешённость Тодда. Его необычное молчание. Стоило ей взглянуть на него, он начинал чувствовать себя неуютно. Ну а старушка Лиз привыкла видеть в людях только лучшее, поэтому она решила, что причина его печали – похороны, потеря человека, который когда-то был его школьным другом.
А в действительности это было обыкновенное, гадкое чувство вины. И оно мучило их обоих.
