Впервые с того дня, когда она начала освещать пьесу Уилла, Элизабет не пряталась в темноте театра. Она выбрала место на пару рядов дальше творческой группы, но так, чтобы её было видно.
Рампы зажглись, и она смогла разглядеть Росса, режиссёра, разговаривавшего с одним из актёров. Продюсеры сидели на своих обычных местах. Опаздывал один лишь драматург. Теперь Элизабет беспокоилась о Уилле, ведь он стал её другом, и она не хотела, чтобы Росс отчитывал его. Режиссёр как раз направлялся за сцену театра, очевидно, чтобы найти свою жертву.
Наконец, Уилл приехал. Он шёл по коридору. Не просто шёл. А гордо ступал с высоко поднятой головой, глядя на каждого в зале точно завоеватель. Элизабет затаила дыхание.
Похоже, стычка между писателем и режиссёром будет намного ужаснее, чем она ожидала. Они сцепятся, как два разъярённых льва.
Но этого не произошло. Все, даже Росс, повернулись, чтобы поприветствовать Уилла улыбками. Когда он проходил мимо Элизабет, то слегка кивнул ей. Она понятия не имела, что произошло за эти сутки, но всё кардинально изменилось.
Если бы она имела больше опыта в театральном деле, то знала бы, что споры между постановщиками редко заходят дальше фразы «Пошёл к чёрту!» Шекспир был прав: главное – пьеса, а всё остальное должно быть забыто или отложено на потом. Никаких споров, никаких обид. Если только представление не потерпит фиаско. А уж потом можно ненавидеть своих коллег, сколько угодно. По крайней мере, до тех пор, пока тебе не придётся снова работать с этими людьми.
Бала со всем своим техасским обаянием всё утро наставляла Уилла на путь истинный. И теперь у него на коленях лежал блокнот для записей.
Репетиция прошла гладко, и Люк Биллен, актер, играющий Сэмюэля Джонсона, читал свою роль так, как и хотел Уилл.
В 12:30 начался обед, и Элизабет с Уиллом отправились через дорогу в «Злой чайник», где планировали провести интервью.
– Не буду спрашивать тебя о том, каким волшебным образом сегодняшняя репетиция прошла идеально, – произнесла Лиз, когда они присели за столик в углу бара. Лиама не было на смене, но всё же он зарезервировал для них место. – Но всё же, что случилось?
– Я завтракал сегодня с Балой, и мы говорили о Россе. Он очень увлечён постановкой. И он отличный режиссёр. Бала объяснила мне, зачем нужны все эти правила в театре. Оказывается, Росс не сможет работать качественно, если не будет всё держать под контролем. Теперь я вижу в этом смысл, и мы с ним договорились, что, если что-то пойдет не так, я напишу ему записку. И, похоже, он поговорил с Люком, потому что Люк сегодня читал роль прекрасно.
– Хочешь сказать, вы больше не будете слать друг друга к чертям собачьим?
– Шутишь? Без фразы «Пошёл ты!» не обходится ни один театр. Потерпи немного. Я гарантирую, тебе не придется долго ждать.
Они заказали обед. Элизабет чувствовала себя счастливой. Ну, может, «счастливой» – это слишком громко сказано, хотя кто знает. Она так давно не испытывала простое, обыкновенное счастье, что даже забыла, что это такое. А Уилл вернул ей эту способность.
– Я думала о той твоей маленькой сцене мести, – сказала она, когда им принесли бутерброды. – Ну, о той, где я приглашу Лиама на праздничный ужин моей бабушки.
– Что ж, эта сцена твоя. Можешь её использовать в своём будущем романе.
– Я хочу использовать её на будущей неделе.
– Я надеюсь, ты шутишь.
Внезапно Элизабет стало неловко. Ей нужно было срочно объяснить Уиллу, что он всё не так понял
– Ты притащишь Лиама на вечеринку к бабушке, чтобы он соблазнил твою сестру? – проговорил драматург.
– Нет. Я позвала его потому, что не хочу идти одна. А Лиам из Лос-Анжелеса, и он планировал поехать к своим родителям.
– И?
– Думаю, он поедет со мной как мой друг. Всё равно нам по пути. Ну, почти по пути. Ласковая Долина всего в часе езды от Лос-Анджелеса.
Уилл покачал головой.
– Плохая идея.
– То, о чём ты подумал, действительно плохо, но я не это имела в виду.
– Чтобы ты ни задумывала, ты провоцируешь свою сестру и подталкиваешь её на измену. Ты знаешь её как никто другой, знаешь, что она пойдёт на это. Ты используешь свои знания близнеца во зло. Это хуже, чем предательство! Это мерзко. Очень мерзко.
– Эй! Погоди-ка! Я же сказала, что не собираюсь делать ничего такого! Я просто не хочу ехать туда одна! И мне больше некого попросить. Лиам едет со мной, чтобы я не была одна, вот и всё. – Это был один из тех моментов, когда Элизабет хотелось, чтобы к ней проявили сочувствие и понимание. – Ты хоть немного понимаешь меня?
– Элизабет, я понимаю тебя. Но в том-то и проблема. Ты можешь обманывать себя, но меня не обманешь. Это твоя месть, способ встать между ними. И это жестоко. Очень жестоко.
– А ты у нас специалист по жестокости, да? Хотелось бы послушать, что сказала Венди, когда ты взял и бросил её безо всяких на то причин, – отчеканила Элизабет и бросила свой блокнот обратно в сумочку.
– Не надо быть специалистом, чтобы понять это, – настаивал на своём Уилл. – То, что ты делаешь, ужасно!
Элизабет встала, отодвинула стул, схватила сумочку и, наклонившись к нему, прошипела:
– Пошёл ты! – Затем она выпрямилась и с улыбкой фурии добавила: – Ты был прав, мне не пришлось долго ждать!
После этих слов она вылетела из бара.
***
Элизабет не пробыла дома и десяти минут, как зазвонил её мобильный. Она была все ещё раздражена после встречи с Уиллом и не собиралась брать трубку, пока не увидела, что звонит её лучший друг, наверное, единственные человек, с кем она хотела бы сейчас поговорить.
Может, она и не станет рассказывать ему всю историю, но если она просто услышит его голос, ей станет намного лучше.
– Брюс, – сказала она, приложив трубку к уху, и улыбнулась. Только он может успокоить её.
– Ну, наконец-то. Я отправил тебе сообщение час назад.
– Я выключала телефон. Была на репетиции.
– И как всё прошло?
– Хорошо. Ну, мне так кажется. Просто когда видишь изо дня в день одни и те же сцены, перестаёшь соображать. А особенно, если эти сцены вырваны из контекста. Больше нечего рассказать. Хотя я, кажется, и так уже заболталась.
– Ты приезжаешь на ужин в честь дня рождения бабушки?
– Откуда ты знаешь?
– Твоя мама звонила, пригласила меня. Я вроде как стану твоим спутником на вечере. Но это тайна.
– О, нет…
– Я что, настолько ужасен?
– Она должна была рассказать мне. Я уже пригласила кое-кого.
– Кого? – В его голосе уже не было веселья.
– О, да просто один знакомый.
Последовала долгая пауза, затем Брюс спросил:
– Знакомый, с которым ты встречаешься?
– Нет, не совсем так. – Элизабет не хотела говорить об этом.
Но Брюс не сдавался. В его голосе послышались собственнические нотки, даже немного резкие.
– Что ты имеешь в виду под «не совсем так»? Ты встречаешься с ним или нет?
– Долго рассказывать, – сопротивлялась Лиз. Ей отчаянно хотелось уйти от этого разговора.
Но Брюс не дал ей шанса.
– У меня много времени.
– А у меня мало. Извини, но я уже опаздываю. – Редко случалось, чтобы они с Брюсом разговаривали так напряжённо. Они были близкими друзьями, но никогда не обсуждали её личную жизнь так кропотливо. Это казалось странным, и Элизабет была не готова к такому разговору.
– Ладно, – сказал он. – Как хочешь. Поговорим позже. – И он повесил трубку.
Никогда ещё Брюс не заканчивал разговор раньше Элизабет. Она не знала, что делать. Если она перезвонит ему, то им придётся поговорить о том, что происходит на самом деле. О Лиаме. Она не могла этого сделать. Смущение? Дискомфорт? Неловкость? Все эти ощущения померкли в сравнении с реальным чувством – стыдом.
***
На другом конце провода мужчина, который бросил трубку, был вне себя от ярости. Он был в своём доме на окраине Ласковой Долины. Его жилище не имело сложного многоуровневого строения, но было построено в смелом архитектурном стиле Ричарда Мейера и располагалось на двух акрах лесных земель в двадцати минутах езды от города.
Брюс Пэтмен был богат, да и вкус у него был отменный. Но сейчас все его деньги, его дом, его имущество казались ему бесполезным барахлом. Самая главная ценность его жизни – дружба с Элизабет Уэйкфилд – была под угрозой.
Это слово – «дружба» – было недостаточно точное, чтобы описать его чувства, с которыми он боролся уже много лет. Но Элизабет, которая всю сознательную жизнь безумно любила Тодда и не замечала больше никого вокруг, устраивало такое название их отношений.
«Зачем вести борьбу, обречённую на неудачу?» – спрашивал он себя бесчисленное количество раз на протяжении последних нескольких лет, но так и не нашёл достаточно ясного ответа на этот вопрос. Со временем он понял, что у него, вероятно, не было другого выбора.
И что теперь? Теперь всё иначе. Тодда больше нет в её жизни. А он так и остался её Другом Номер Один.
Он упустил свой шанс.
В старших классах он проводил время с Джессикой. Они были одного поля ягодами. В те годы он был законченным эгоистом, избалованным тем вниманием, которое ему уделяли окружающие, а особенно девушки. По стандартам школы у него было всё: лучшая машина, лучший дом, а ещё он был довольно умён и хорош собой.
Девушки были для него лишь временными забавами, пока не появилась Регина Морроу. С ней всё было по-другому. Он влюбился в первый раз. Но как оказалось, он не был готов к такой всеобъемлющей любви и всё испортил. Встречался с другой девушкой за её спиной, и она узнала. Второго шанса у него не было и не могло быть. Регина пошла на вечеринку, где собралась компания наркоманов, впервые попробовала кокаин, и это её погубило. После этой трагедии он превратился в настоящую дрянь. Больше для него ничто и никто не имел значения.
Его родители хотели, чтобы он поехал учиться на восток. Его мать когда-то окончила Браун, и Брюс был достаточно умён для того, чтобы поступить туда. Всё, что от него требовалось, – сосредоточиться на своей учёбе, однако это не вписывалось в его планы. В конце концов, он даже не подал заявление туда. Решил, что и Университет Ласковой Долины вполне сойдёт для него. Он знал, что сможет без проблем получить образование, всего лишь оставаясь собой – Брюсом Пэтменом.
Так он и жил, пока на последнем году обучения не произошла страшная автомобильная катастрофа. Его мать погибла на месте, а отец выжил, но после шестидневной комы врачам не оставалось ничего, кроме как последовать его «завещанию о жизни»[26] и отключить от аппарата жизнеобеспечения.
Именно в те бесконечные часы, проведённые в холоде приёмного покоя больницы, проведённые в ожидании чуда – чуда, которое так и не произошло, – жизнь Брюса изменилась. Он позволил себе измениться. Это случилось почти в одночасье. Когда скорбь его утихла, он понял, что стал другим. Те люди, которых он знал всю свою жизнь и кого он считал недостойными себя только из-за того, как они выглядели, вдруг стали олицетворением доброты и заботы. Он смотрел на них с удивлением, понимая, что никогда не сознавал, какими они были на самом деле. Эти люди приходили в больницу и сидели с ним рядом долгими, бесконечными часами. Особенно один из них…
***
На улице почти сто градусов[27], но я мёрзну здесь, в приёмном покое. Уже давно я не носил носков, однако в первый же день, проведённый в больнице, я узнал, что примерно через два часа ноги здесь страшно замерзают. Поэтому, несмотря на то, что носить носки не в моём стиле, я надеваю их.
Ещё нет девяти утра, и в больнице стоит тишина. Приёмный покой пуст. Рядом со мной лежат «Лос-Анджелес Таймс» и пара книг. Я приношу их с собой каждый день, но не читаю. И даже не открываю.
Я просто жду.
Он по-прежнему в коме. Часть времени я сижу в его палате, но когда они делают процедуры, то просят меня подождать в коридоре.
– Брюс? Привет.
Я даже не слышал, как она подошла. Это одна из сестёр Уэйкфилд. Конечно же, это Элизабет. Не могу представить Джессику, сидящую в приёмном покое больницы. Вообще-то я всегда их различал. В мимике Элизабет присутствуют спокойствие и мягкость. Особенно в её глазах.
– Здравствуй. – Я натягиваю улыбку в знак приветствия.
Она протягивает мне кофе.
– У меня есть молоко и сахар, если хочешь.
– Спасибо, но я пью чёрный.
– Как он? Есть изменения?
Я качаю головой.
Она садится рядом со мной на пластиковый диван, и мы пьём кофе. Изредка она улыбается мне. Когда мы выпиваем кофе, она берёт пустые стаканы и выбрасывает их в урну, затем возвращается и садится рядом.
Мы даже не разговариваем, и я чувствую себя уютно.
Вскоре приходит врач и говорит мне то же самое, что и вчера: что они ничего не знают, что отец не приходит в себя и что нам остаётся только ждать.
Затем доктор уходит, и я чувствую, что Элизабет берёт меня за руку. Её рука кажется на удивление сильной, а ведь она такая маленькая и нежная.
В больнице всё идет своим чередом, медсёстры и сотрудники снуют туда-сюда. А я сижу рядом с Элизабет. Я не знаю, о чём мы говорим и говорим ли вообще, но чувствую глубокое успокоение. А когда она уходит, мне начинает казаться, что я брошен на произвол судьбы.
Она приходит каждый день, а я каждый день жду её. Но это не простое ожидание. Когда я вижу её, выходящей из лифта, моё сердце начинает биться чаще, а дыхание замирает. Словно всякий раз у меня начинается сердечный приступ, словно всякий раз происходит приступ любви…
Я жду его и её.
А затем всё заканчивается. Проходят похороны, а жизни наши продолжаются.
Сейчас мне лучше, я способен контролировать себя, но душевная боль, которую я испытываю из-за неё, не утихает, как не утихают желание и любовь. Проходит больше пяти лет. А эти чувства становятся только сильнее.
***
В то время, когда Брюс влюбился в Элизабет, а она всем сердцем любила Тодда, что-то произошло с Тоддом. И Брюс знал, что это никак не связано с Лиз.
Он понятия не имел, что всё дело в Джессике. Не тогда.
Тем не менее, Брюс был уверен, что что-то не так. Как раз в это время он тесно общался с Тоддом и Уинстоном и прекрасно видел, что Тодд очень изменился. Но всё, о чем мог думать Брюс, – это о себе и Элизабет.
У них с Тоддом было много совместных занятий в университете, поэтому они проводили вместе много времени. Только их общение было лишь видимостью. Ни один из них в действительности не участвовал в этом процессе, по крайней мере, эмоционально. Оба были охвачены тайной страстью – страстью, которая поедала их изнутри.
Однажды днём, возвращаясь из автомастерской на своём «порше», Брюс остановился возле какой-то забегаловки на окраине Ласковой Долины, чтобы пообедать. В тот день он случайно увидел Тодда и Джессику. Они вместе заходили внутрь кафе. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы Брюс разгадал секрет своего товарища. Ему даже не пришлось заходить внутрь – их было прекрасно видно из окна.
Прошло больше пяти лет, но Брюс помнил, как боролся с искушением раскрыть тайну Тодда. Ведь тогда бы у него появился шанс! Однако он так и не осмелился причинить боль женщине, которую любил.
***
«Причинить боль» – слабо сказано, здесь, скорее, подходит фраза «разрушить жизнь». До последнего я сопротивлялся, оберегая Элизабет.
Я даже пытаюсь отговорить её поселять Джессику у себя дома, когда та возвращается из Франции. Но я не могу рассказать Лиз всей правды, и мои доводы слишком слабы. Прямо как в школе: Элизабет не верит ни единому плохому слову, сказанному в адрес сестры. Единственный способ убедить её не помогать Джес – раскрыть ужасную тайну.
Я знаю, что должен рассказать ей всё, пока не стало слишком поздно, пока они с Тоддом не назначили дату свадьбы. Это большой риск, но другого шанса у меня может и не быть. И недостаточно просто рассказать ей об этом. Я должен сделать так, чтобы она сама всё увидела.
Я – парень, который почти всегда получает то, чего хочет. И я никогда ничего не желал в жизни так, как Элизабет. Я не собираюсь проигрывать этот матч, несмотря ни на что.
Между прочим, Старый Брюс никогда бы не упустил такую замечательную возможность. Может, это мне и нужно сделать: возродить в себе Старого Брюса – парня, для которого не существует границ, который никогда не упустит своего?
Но с тех прошло много времени, я изменился. И всё же, когда человек хочет чего-то очень сильно, как я хочу Элизабет, он просто не может постоянно играть по правилам. В любви, как на войне, и так далее.
Я уже давно не рассуждал, как Старый Брюс. Это ощущение могущества кажется мне таким странным. Старому Брюсу всё по плечу. Может, глупо было что-то менять в себе? В конце концов, я же не такой идиот, как Уинстон. Или такой?
Что я могу? Обмануть её? Придумать способ украсть её у Тодда? Парень, которого она так любит, не достоин её. Он предал её с родной сестрой. Ведь это так просто. Мне даже не придётся врать. Я могу устроить всё так, что она даже не поймёт, кто помог ей узнать правду.
Так не годится. Как я могу играть в эти мерзкие игры с женщиной, которую люблю? Либо я добиваюсь её по-честному, либо теряю навсегда.
Ну, уж нет. Я не могу потерять её.
Когда-нибудь у меня обязательно появится шанс.
День клонится к вечеру, на часах 6:30, а я сижу за компьютером и просматриваю фотографии в Фейсбуке. Звонит телефон.
– Привет, Брюс.
Одного звука её голоса достаточно, чтобы меня пробила дрожь. Хорошо, что никто не видит меня в этот момент.
– Привет, Лиззи, что-то случилось?
– Ты удивительный. Ты один из немногих людей, кроме моих родителей, которые всегда могут различить нас по телефону. Ведь я права?
– Конечно, могу. В чём дело? – Я пытаюсь скрыть довольные нотки в своём голосе. О чём бы она ни попросила, я готов на всё.
– В моём доме живут лодыри. Один из них всё время торчит в своём кабинете, даже когда не работает. А вторая – моя сестра – страдает в своей комнате. Наверное, из-за Ригана. Мне необходимо выйти из этого логова. Нужно чем-то заняться, мне нужен лучший друг. Может, съедим пиццу, выпьем чего-нибудь? Лишь бы подальше отсюда.
– Заеду за тобой через двадцать минут. Идёт?
– Здорово, – говорит она – Я буду ждать тебя на улице.
И она ждёт меня на обочине. Я подъезжаю к ней. Одного взгляда на неё достаточно, чтобы у меня дыхание перехватило. Она вся будто окутана дымкой. Произведение искусства, сотворённое рукой художника. Изысканная, неповторимая, как картина Моне. Иногда я сознаю, насколько безнадёжно влюблён в неё, и мне делается смешно. Если однажды изобретут аппарат для чтения мыслей, никто из дому и шагу не ступит, чтобы другие не узнали, какие сумасшедшие мысли бродят в их головах.
Сейчас я сижу за рулём своего чёрного кабриолета марки «Порше» – последнее напоминание о Старом Брюсе, от которого я не могу отказаться. И мне безумно нравится этот автомобиль: гладкая, сияющая поверхность, приборная панель из полированного дерева и обивка из белой замшевой ткани, столь красивой, что ей самое место на мягкой мебели для гостиной.
Много лет назад Элизабет посмеялась бы над такой экстравагантностью и посчитала бы всё это показушным и раздражающим. Теперь она смотрит на мою машину снисходительно, как на обычное чудачество своего лучшего друга – человека, который всегда готов быть рядом и которому можно простить подобную слабину.
– Садись в тачку, крошка! – шутливо предлагаю ей я и подмигиваю, а затем с довольной ухмылкой открываю для неё пассажирскую дверь.
– С радостью. Увези меня из этого дома печали и скорби. – Элизабет улыбается, садится рядом со мной и целует меня в щёку. – Спаси меня.
– Что случилось? – Я стараюсь слушать её, хотя до сих пор пялюсь на её улыбку.
– Он – в писательских муках, она – просто в муках, а я не собираюсь тратить великолепный вечер на выяснения, что с ними такое.
– Пицца?
– И «грязный мартини».
– Тогда поехали. – Я завожу мотор, и «порше» с диким рёвом срывается с места, как в старые добрые времена, когда за его рулём сидел Старый Брюс. Она смеётся, и мне это нравится.
– Над чем сейчас работаешь? – спрашиваю я. Вообще-то такие вопросы не свойственны Старому Брюсу. Ни за что на свете он не стал бы интересоваться Элизабет и её работой.
Она рассказывает мне о своём задании – о соседях, которые ополчились против строительства нового многоэтажного дома, на несколько этажей выше, чем другие здания. И о том, как накалилась ситуация, вплоть до внезапного срыва стройки.
– Думаю, история отличная для статьи, но никто не хочет давать мне интервью, – говорит она.
– Это дом Луэллы Гэтвик?
– Нет. Её племянницы, Эллы. Ты её знаешь?
– Я мало знаком с Эллой, но Луэлла мне как тётя.
Единственное свободное место для стоянки осталось у крыльца ресторана. И я, припарковавшись, немного загораживаю проход.
Элизабет загадочно улыбается.
– Что? – спрашиваю я.
– Есть вещи, которые невозможно изменить, особенно, когда дело касается парней и их тачек.
– Кстати, могу позвонить Луэлле. Может, она согласится поговорить с тобой.
– Боже! – радостно восклицает Лиз. – Я люблю тебя!
Ах, если бы…
Её восторг настолько велик, что она бросается меня обнимать и застаёт меня этим врасплох. Мы сталкиваемся носами и… Не знаю, может, на моём лице красноречиво отразились все мои чувства? Потому что Элизабет мгновенно теряется и отстраняется от меня.
Секунды идут, а я не отвечаю. Просто не могу. Она выглядит смущённой, и я быстро прихожу в себя.
– Нет, всё в порядке. Эй, мне нравится твой энтузиазм. Завтра первым делом позвоню Луэлле.
Мы заходим в ресторан, тот самый, в который мы ходили много лет. Владельцы заведения в погоне за новомодными короткими наименованиями, которые не несут в себе никакого смысла, величали его «Салфетка», но мы условились называть его просто «Пицца». Несмотря на то, что этот ресторан переименовывали полдюжины раз, ремонт здесь ни разу не делали, даже стены не перекрашивали. И это далеко не единственный минус этого места, зато его очень любят жители Ласковой Долины определённого возраста. Здесь мы проводили много времени, когда были школьниками.
Независимо от времени суток в ресторане всегда темно, и оттого обстановка здесь довольно интимная. Довольно удачный ход, потому что в редких случаях, когда лучи света проникают в помещение, несложно заметить не очень чистое, засаленное убранство, если пожелтевшие искусственные цветы, стоящие на столах, наверное, с наших школьных лет, а также вереницу мрачных ламп, подвешенных по кругу потолка, вообще можно назвать убранством.
«Пицца», или «Салфетка», или как-там-его перестал пользоваться популярностью среди современных школьников, однако наше поколение всё ещё захаживает в него по старой памяти. Я бывал здесь раньше с Элизабет, иногда приходил с Тоддом, но чаще всего один или с другими друзьями. Однако сегодня здешняя атмосфера кажется мне совершенно иной. Она не знает почему, а я – знаю.
Как только мы усаживаемся за обычный столик и делаем заказ, она внимательно оглядывает меня и произносит:
– Что-то не так. Что случилось?
Мы старые, добрые друзья, которым не нужно долго думать, задавать бестактный вопрос или нет. Мы просто берём и спрашиваем. А ещё мы очень хорошие друзья, поэтому, если не хочешь отвечать, значит, так тому и быть. Тема исчерпана.
Прямо сейчас я не готов отвечать.
Официантка приносит Элизабет её мартини, а мне пиво «Bud», и мы продолжаем общение.
Очень долго мы говорим о её работе. Я подаю ей несколько идей для статей, но что-то нам мешает окончательно расслабиться. И мне кажется, она тоже это чувствует. Я плохо умею утаивать что-то от других. Особенно, если секрет настолько огромный.
Когда нам приносят пиццу, в ресторан ходит Робин Уилсон – наша общая знакомая по школе. Её сопровождает Дэн Кейн, адвокат, с которым я познакомился в офисе Стивена Уэйкфилда. Неплохой парень, высокий, в хорошей форме, хотя у него уже появляются круглые щёки и животик, которые свойственны людям, склонным к полноте.
Элизабет рассказывает мне, что познакомилась с ним, когда только начала работать в газете. Она освещала благотворительный вечер в пользу спасения борзых собак или что-то вроде того. Говорит, Дэн в тот день больше интересовался закусками, нежели собаками и благотворительностью в целом.
Пара подходит к столику, и Робин начинает представлять Дэна Элизабет. Однако он прерывает её и говорит:
– По-моему, я знаю тебя. Но откуда?
– Борзые собаки.
– Точно, тот вечер! Это там подавали закуски из креветок, которыми все хрустели?
Очевидно, этот мужчина – идеальная пара для Робин Уилсон, которая с головой ушла в ресторанный бизнес. Смелый выбор для человека, воевавшего с лишним весом в средней школе.
Робин – наш хороший друг, и обычно мы предлагаем ей присоединиться к нам. Элизабет уже готова сделать это, но, увидев выражение на моём лице, решает промолчать. Робин, судя по всему, понимает всё без слов.
– Что ж, не будем мешать есть пиццу, а то остынет, – произносит она. – Мы будем в баре. Позже увидимся.
Как только они отходят, Элизабет возвращается к нашей старой теме:
– Не говори мне, что всё в порядке, потому что я чувствую, что что-то не так. – В её тоне слышится обвинение.
– Я пока не готов говорить об этом. Давай лучше поговорим о тебе. Что происходит между тобой и Тоддом?
– Забавно, что ты об этом спросил. Потому что мне действительно кажется, что что-то происходит.
– Это как-то связанно с Джессикой?
– Ты имеешь в виду то, что они не очень ладят? Конечно, это беспокоит меня, но дело не в этом. Дело в нас.
Мельчайший проблеск удивления проскальзывает на моём лице, и неожиданно для самого себя я выдаю:
– Ты имеешь в виду тебя и меня?
Не могу поверить, что я это сказал.
Элизабет воспринимает мою фразу как шутку.
– Эй, я же серьезно. Я имею в виду Тодда и меня. Думаю, нам пора.
– Что? Сейчас?
– Прошла всего лишь целая вечность. Тебе не кажется, что мы уже готовы к этому?
– Я не знаю.
Внезапно Элизабет понимает, что мы говорим о разных вещах: она – об их с Тоддом свадьбе, а я – о чём-то ещё.
– Так, скажи, наконец, что происходит? Я же вижу, что не всё в порядке. Я что-то не так сделала? Ты вёл себя странного с тех пор, как заехал за мной. Я сразу почувствовала это.
– Давай есть.
– Ну ладно, если ты не хочешь говорить... – произносит Элизабет, кладя кусок пиццы на мою тарелку.
– На самом деле я не очень голоден. – Я отодвигаю тарелку.
– Всё дело в девушке. Я вижу это. Расскажи мне, кто она?
Элизабет уверена, что попала в точку. Она подхватывает кусок пиццы и готовится кусать его, но в последний момент передумывает и кладёт обратно на тарелку.
– Нет, это не девушка.
Я молчу и выгляжу немного враждебно, хотя и не желаю этого. Элизабет ощущает мою отстранённость, и впервые с тех пор, как мы стали близкими друзьями, нам неуютно друг с другом.
– Дело не во мне и Тодде. Дело в тебе. Я твой лучший друг, поделись со мной. Я уверена, что смогу помочь.
– Возможно, это я помогу тебе.
Я вижу, что это не тот ответ, которого она ждала.
– Не думаю, что мне нужна помощь, – отвечает она, словно защищаясь.
– Может, и нет, – говорю я. – Тебе судить.
– Так, мне этот разговор не нравится. Что происходит, Брюс?
Что бы я ни делал, меня уже не остановить. Я готов рассказать правду. Осталось решить – как это сделать.
Я задаюсь вопросом: я делаю это для неё или для себя? Если для себя, то в итоге я поставлю её в безвыходное положение по отношению к двум близким ей людям. Это разобьет ей сердце. Но я, конечно, буду рядом, чтобы собрать осколки.
Или я мог бы сказать ей правду так, чтобы в её сердце осталось место для прощения. Мол, это случилось давно, когда мы все были другими людьми. Уж я-то точно в то время был другим человеком, но можно использовать этот аргумент в защиту Джессики и Тодда.
Чтобы я ни выбрал, молчать уже нельзя.
– Наверное, здесь неподходящее место, – говорю я, теряя часть своего мужества.
– Подходящее, – настаивает она. Эта внутренняя сила Элизабет всегда меня удивляла.
– Тогда ладно, – начинаю я, ещё не зная, какой вариант выберу. Но не успеваю я связать и двух слов, как Кен Мэттьюз врывается в ресторан с такой силой, что двери раскрываются и захлопываются за ним ещё несколько раз. Все оглядываются на него, а он взволнованно озирается по сторонам, замечает нас и поспешно шагает в нашу сторону.
– Что случилось? – Элизабет вскакивает из-за стола, мгновенно впадая в панику. – Джессика!
– Нет, – произносит Кен. – Уинстон.
– О, нет! – выкрикивает Элизабет, хватая меня за руку в поисках поддержки. – Несчастный случай?
– Он в порядке? – спрашиваю я, накрывая руку Элизабет своей ладонью, и притягиваю её ближе к себе.
