Элизабет не смогла найти в себе смелости вновь появиться в театре раньше, чем через три дня. Её возвращение было, мягко говоря, неудачным. Одетая во всё чёрное, девушка проскользнула внутрь, стараясь передвигаться по стеночке и не высовываться из темноты. Она нашла место у прохода, за двадцать рядов от оркестра, на приличном расстоянии от скопления важных персон – продюсера, режиссёра и, разумеется, зверского драматурга.
Первое время Элизабет сидела на репетициях тише воды, ниже травы – позади всех. Она даже ни с кем не говорила.
Без тепла, которое дарит публика, атмосфера в затемнённом театре стояла мрачная. Пустые ряды выделялись только благодаря тусклым прожекторам, излучающим со сцены неприветливый свет. Никакой приветливости не исходило и от присутствующих людей: недружелюбные, никого не допускающие в свой круг продюсеры, сердитый писатель, а также режиссёр, возомнивший себя королём. Переигрывающие, нервные актёры, с трудом входящие в роль, распространяли легко ощутимую ауру отчаяния.
Никакой магии театра не ощущалось и в помине. Если и присутствовал намёк на легендарную страсть, то он был слишком уж скрытым.
Элизабет писала о театре около восьми месяцев, она видела множество представлений, однако этот пустой театр с его своеобразными обитателями заставил её осознать, что до сих пор она была лишь сторонним наблюдателем. Теперь она находилась внутри. Даже не будучи на линии огня, Элизабет ощущала, что нервы её на пределе. Все вокруг были на пределе.
К концу первой недели репетиций Элизабет подобрала для себя нечто вроде униформы: кроссовки, джинсы и толстую кофту, которую она могла набрасывать поверх футболки сразу при входе в театр, поскольку, неважно, какая жара стояла снаружи, внутри температура не поднималась выше пятидесяти градусов.[9]
Ей казалось это странным, что никто не обращал внимания на работающий кондиционер, из которого постоянно несло холодом, – ведь здешние люди определённо не привыкли сдерживать своё недовольство. Порой актёры, позабыв о работе, закатывали истерику из-за какого-нибудь пустяка, будь то недостаточно яркая лампочка в гримёрке или капающий кран. Однако, несмотря ни на возраст, ни на обоснованность их претензий, для режиссёра, который предлагал называть себя просто Боб, но всё равно оставался для всех мистером Россом, жалующиеся и ноющие работники были всего лишь недовольными детьми. И в результате ничего не менялось.
Кроме тех случаев, когда мистер Росс испытывал недовольство сам. Уж кто-кто, но он точно ничего не держал в себе и имел обыкновение высказывать возмущение тогда, когда каждый мог его слышать. Большую часть времени режиссёр пребывал в состоянии молчаливого разочарования, и это действовало на подчинённых подобно угнетающему прессу. Боб Росс по умолчанию являлся пупом земли, центром их маленькой вселенной, а все окружающие ходили вокруг него на цыпочках, дабы, не дай Бог, не причинить боссу ни малейших неудобств. Даже продюсеры, и те прогибались под него. Такова была оборотная сторона шоу-бизнеса, и это вызывало тревогу.
Нет нужды говорить о том, что Элизабет, надёжно спрятавшись в своём укрытии, имела немного шансов быть замеченной режиссёром или мистером Недоумком (так она теперь называла писателя), который никогда не упускал возможности выместить на ком-то своё раздражение.
Никто не мог с уверенностью утверждать, кому из них двоих – режиссёру или писателю – принадлежал решающий голос. За всё время эта парочка ни разу не скрестила мечи, но гроза неуклонно приближалась. Элизабет замечала, как напряжены плечи Коннолли. Это указывало на то, что он готов взорваться.
Элизабет едва ли рисковала стать жертвой этого взрыва. Она не возобновляла своих попыток заполучить интервью, решив просто наблюдать и написать то, что сочтёт нужным. Если Его Величеству мистеру Коннолли статья придётся не по душе – тем хуже для него: не нужно было грубить. Она просила всего-навсего об интервью. Что за засранец!
Молодой драматург и такой многообещающий – так думала Элизабет об этом человеке до их знакомства. Пока он не повернулся к ней лицом. Его сходство с Тоддом было настолько ошеломляющим, что она пошатнулась, как от удара в живот.
В тот первый день, когда кастинг закончился, Элизабет с остекленевшим взглядом осталась сидеть на месте, вся покрывшись холодным потом.
Коннолли озлобленно посмотрел на нее.
– Чего? – раздражённо рявкнул он, больше огрызаясь, чем спрашивая.
Не дождавшись ответа, он пожал плечами и ушёл.
Бала Трент, доброжелательный продюсер, попыталась сгладить неловкость, но, так и не дождавшись от Элизабет никакой реакции, просто улыбнулась и сказала:
– Возвращайся завтра и сможешь поболтать с Уиллом сколько угодно. Договорились, милочка?
В итоге Элизабет заставила себя кивнуть, изобразив слабое подобие улыбки. Судорожно схватив в охапку свои бумаги, она опрометью ринулась к выходу и не переставала бежать, пока не добралась до Седьмой авеню. Вместо того чтобы пойти в офис, она направилась прямиком домой.
В ту ночь она репетировала, как бы ей сказать Дэвиду, её редактору, о том, что она не хочет брать интервью у Коннолли. Она уже даже решилась, но к утру поняла, насколько это нелепо. Это интервью было лакомым кусочком и могло дать ей возможность работать в ежемесячной колонке. Глупо было отказываться от такого шанса только потому, что Уилл Коннолли немного похож на её бывшего.
Вероятно, ей так показалось из-за плохого освещения в театре. Она определённо напишет интервью. Решено!
Однако шли дни, а становилось только хуже. Хоть она и старалась держаться на расстоянии, но не могла не замечать его сходства с Тоддом. Оно было поразительным, вплоть до каштановых волос. По крайней мере, он не отбрасывал их назад тем отвратительным фирменным жестом. Хотя они были прямыми и, если бы выросли чуть длиннее, спадали бы ему на глаза. И тогда ему пришлось бы убирать их со лба. Лиз не могла даже представить, как бы она на это реагировала.
В театре Элизабет взяла за правило исчезать прямо перед тем, как объявляли перерыв на ланч. Она выходила через боковую дверь в переулок и оттуда быстро шагала до маленькой кофейни на 52-й улице, минуя Седьмую и Бродвей. Кофейня находилось достаточно далеко от театра, поэтому вряд ли кто-то из труппы мог зайти сюда.
Обычно она дожидалась, пока все остальные вернутся на рабочие места, и уже потом возвращалась в театр на своё привычное место.
Сегодня она опоздала на пару минут, и труппа уже начала работать над ранней сценой, где молодой Джеймс Босвел предлагал себя в качестве биографа Сэмюэлю Джонсону, который совершенно не был заинтересован в том, чтобы его биографию писал кто бы то ни было. Слишком многое ему нужно было скрыть.
– Нет! – Уилл Коннолли, драматург, стоял на ногах и говорил напрямую с актёром. – Джонсон не должен злиться. Он просто играет с Босвелом. Ты великий Сэмюэл Джонсон. С твоим языком и остроумием ты всегда вооружен, и нет необходимости для гнева.
Всё замерло. Элизабет могла ощущать повисшее в комнате напряжение, но не понимала, чем оно вызвано. Это было похоже на безмолвную критику.
Очевидно, актёр понимал, что было не так. Он запаниковал и взглянул на Росса в поисках поддержки.
Боб Росс не двигался.
Все смотрели на драматурга. Коннолли сел, но сделал это не украдкой, а решительно, отбросив свою обычную сутулость и приготовившись к следующему нападению.
Росс подошел к постановщику, который перегнулся через край сцены, чтобы расслышать его слова. Затем постановщик обратился к труппе позади себя:
– Прервёмся на десять минут.
Похоже, произошло что-то неладное, но Элизабет всё ещё терялась в догадках, что именно.
Актёры неохотно двинулись за кулисы, внутренне огорчённые тем, что вынуждены пропустить назревающий спор.
Сказать, что продюсеры удрали из зала, было бы преувеличением. Они просто мгновенно поднялись с мест и двинулись к выходу, не произнеся ни единого слова.
Как правило, Элизабет пыталась избегать таких ситуаций, но теперь она была сбита с толку и чувствовала, что это важная часть истории и что она обязана стать её свидетелем. В конце концов, она же журналист.
Или вроде того.
Кроме того, если ей удастся подкрасться чуть ближе к ним, если тусклый свет её не подведет, то никто даже не заметит её присутствия.
– Эй, Уилл. – Элизабет слышала Росса, но увидеть выражение на его лице всё же не могла.
Уилл, однако, видел лицо собеседника прекрасно, и оно не излучало дружелюбия. Его выражение даже не было похоже на разочарование. Оно было почти враждебным. Что-то явно шло не так. Будучи новичком, Коннолли не мог определить, что именно, но был уверен в одном – в чем-то он облажался.
– Да, в чём дело?
– Наверное, если у Вас возникают проблемы с актёрами, лучше сначала обсудить это со мной. И если я посчитаю, что в этом есть смысл, я со всем разберусь.
– Я не собираюсь просто сидеть и смотреть, как он всё портит.
– Будет по-моему, – мягко, почти любезно сказал Росс.
– Если мне не изменяет память, сценарист тут я, – заметил Уилл, попадая прямо в сети Росса.
– А я здесь режиссёр. – Росс не стал дожидаться ответа Коннолли. Собрав свои бумаги, он начал подниматься на сцену. Однако на последней ступеньке он остановился и обратился к Уиллу: – Можешь поинтересоваться у Балы, если сомневаешься на этот счёт.
– Спасибо, непременно, – ответил Уилл пустой сцене. Росс уже исчез за кулисами. Коннолли добавил в пустоту: – Мудак!
В ярости он схватил в охапку сценарий и направился к выходу из театра. Если проходя мимо, он и увидел Элизабет, то не подал виду.
Элизабет подождала пару минут, чтобы дать Уиллу уйти, затем встала и вышла в холл. Там она обнаружила Рича Мининфелда, ассистента постановщика.
– Что это было? – спросила его девушка.
– Это неписаный закон: только режиссёр общается с актёрами. Если продюсер или драматург хотят что-то сказать, они должны отправить Россу записку. И если Росс решает, что это важно, он сам говорит с актёром.
– Это похоже на бег по кругу. В смысле, автор же Коннолли.
– Да, но всё делается именно так.
– И что же теперь будет?
– Бала или кто-то ещё поговорит с Уиллом, и этого больше не повторится.
– Ну, не знаю, Коннолли довольно убедителен.
– Так же как и Зондхайм, и Герман, и Мэймет...
– Мэймет пишет записки?
– Именно.
Это был настоящий театр, а не тот детский сад, в котором она участвовала на весенних каникулах. И этот театр мог быть суров. Даже жесток.
– И когда же это произойдёт? Ну, выговор? – спросила она.
– Довольно скоро.
– Где?
– Я не знаю. Может быть, в баре через дорогу. Не беспокойся, они его отыщут.
– Спасибо. Увидимся! – И она направилась в «Злой чайник», ирландский бар, расположившийся прямо перед театром. Насладившись теплом солнечных лучей в течение целых двадцати секунд, она очутилась в очередном тусклом и холодном помещении.
Коннолли был там. В баре, перед пустым стаканом мартини, рядом с которым дожидался следующий, уже полный. Элизабет тихонько устроилась за пару мест от него. Опустив голову, он погрузился в изучение лежащего у него на коленях сценария, его пальцы быстро и сердито переворачивали страницы. Если бы он поднял глаза, то мог бы заметить её отражение в зеркале за бутылками. Но он этого не сделал, даже когда с жадностью набросился на следующий бокал мартини.
Он делал заметки, писал слова на страницах. Элизабет могла видеть, как движется его рука: он ставил много восклицательных знаков и вырисовывал точки с такой силой, что мог бы запросто сломать ручку или, по крайней мере, разорвать страницу. Он был в ярости.
Бармен, молодой ирландец, который был настолько красив, что Элизабет почти забыла, зачем пришла сюда, взял у неё заказ своим мягким голосом с ирландским акцентом.
– «Грязный мартини», сказала она.
– Со льдом?
– Нет, без.
Он колебался несколько секунд. Похоже, интерес его был больше, чем барменский. Но каким бы великолепным он ни был, он был не во вкусе Элизабет. Вот Джессика… Она бы сошла с ума при виде него. И очаровала бы его за минуту, независимо от того, кто он и с кем он. Джес всегда сходила с ума по мужчинам с темными волосами и голубыми глазами. Черный ирландский кофе, так она называла их.
Так или иначе, бармен был, несомненно, самым красивым мужчиной, которого Элизабет встречала в Нью-Йорке. С задатками кинозвезды, возможно, начинающий актёр. Похоже, все официанты и официантки в Нью-Йорке были безработными актёрами.
Элизабет вспомнила мультфильм. Пара сидит в ресторане в Нью-Йорке; мужчина хочет подозвать официанта, который находится в противоположном конце зала. Он поднимает руку и кричит: «Актёр! Актёр!»
Элизабет пронаблюдала за тем, как бармен налил внушительную порцию водки «Столичная» в шейкер со льдом, добавил туда совсем немного оливкового сока, а затем взболтал напиток, безотрывно глядя на неё. Даже без алкоголя у неё начало подниматься настроение, тем не менее, этот мужчина впустую тратил на неё своё время.
– Оливки? – наливая охлажденную жидкость в бокал для мартини, спросил бармен. В это слово он вложил всю свою чувственность, хотя это было лишним.
Если он и не был актёром, то определённо должен был им стать, учитывая то, как он разыграл эту сцену. Она была просто обязана спросить.
– Просто любопытно: Вы актёр?
– Как Вы угадали? А Вы? – спросил он, выходя из роли романтичного героя и превращаясь в голодного артиста.
– Нет, я писатель.
Если она ему и понравилась с самого начала, то теперь его интерес возрос в сто крат.
– Драматург? – спросил он, испытывая удачу.
– Нет, репортёр.
Элизабет начинала наслаждаться этим днём. Если бы только не нужно было иметь дело с Коннолли… Если раньше он казался ей просто враждебным, то теперь она могла бы назвать его настоящим психопатом.
– В какой газете? – поинтересовался бармен-актёр
К счастью, ей не пришлось вдаваться в скучные объяснения: бармена позвали с другого конца зала. А Коннолли, заметив её через зеркало, повернулся к ней лицом.
Элизабет пила крайне редко, поэтому двух глотков ей оказалось достаточно, чтобы голова пошла кругом. Нервозность, которую она испытывала с того самого дня, как начала ходить на эти репетиции, вмиг испарилась, а ещё два глотка окончательно стёрли все границы. Она с теплотой взглянула на бармена, наполнявшего бокалы на другом конце стойки, затем скользнула взглядом по рядам стульев, где восседал засранец-драматург.
И он не сводил с неё глаз.
Элизабет улыбнулась.
Уилл выглядел смущённым, будто не мог вспомнить, кто она такая. Это и неудивительно. Он видел её лишь мельком в тёмном зрительном зале, а всю оставшуюся неделю Элизабет провела, искусно скрываясь от его глаз.
– Привет, – сказала она, а затем, чтобы освежить его память, добавила: – Элизабет, «Шоу-Обозреватель»…
– Да, точно, что-то вроде «Загата»... Так что Вам нужно?
Вместо того чтобы стушеваться, как то было на протяжении всей недели, Элизабет, подкреплённая мартини, погасила улыбку и перешла в нападение:
– А с чего Вы взяли, что мне от Вас что-то нужно?
– Тогда какого чёрта Вы здесь делаете?
– А на что это похоже? Ваше здоровье! – произнесла она, поднимая бокал. Как же было приятно не чувствовать себя подхалимкой! В действительности именно это ей и было нужно. – Вы уж простите меня, я не знала, что в этот бар ходят только ради вас.
Теперь её уже было не остановить. И сейчас было самое время выплеснуть свою злость. Хотя, возможно, это нужно было сделать ещё восемь месяцев назад.
– Знаешь, ты большая заноза в заднице, – сказала она. Как было бы здорово плеснуть свой мартини в его лицо, но тогда она не смогла бы его выпить. А для поддержания новой индивидуальности она нуждалась в этом напитке.
Уилл задел её, будто нажал на какую-то кнопку, и она завелась. Хотя свою роль сыграло и то, что он был так похож на Тодда. Ах, как бы ей хотелось, чтобы эти мужчины ощутили страх и трепет от её ярости!
На Коннолли, кажется, её гнев подействовал.
– Простите, но я... – начал он, но она не дала ему закончить.
– Я пришла, чтобы написать о тебе в газете, чтобы разрекламировать тебя. Может, стоило проявить благодарность вместо того, чтобы вести себя, как последний козёл?
– Пожалуйста, успокойся. У меня и так полно проблем. Не хватало ещё и с тобой цапаться, – сказал он. Всем своим поведением он показывал, что снова вернулся к обычному амплуа.
– Вы – зазнавшаяся спица в колеснице[10]! – Элизабет высказала это прямо ему в лицо и, не дожидаясь ответа, отвернулась к своему мартини.
Уилл ничего не ответил, он просто смотрел на неё, и на его губах вдруг заиграла едва заметная улыбка.
– Неплохо сказано, – произнёс он.
Элизабет, не оборачиваясь, продолжала пить свой напиток, будто не слышала его.
– «Зазнавшаяся спица в колеснице», – повторил Коннолли. – Не возражаете, если я позаимствую это выражение?
Элизабет не ответила. Чувство неповиновения кому-то было совершенно новым и удивительно приятным.
– Лиззи…
– Никогда не называй меня так, – отрезала она
– Элизабет?
– Что. – Она не повернулась.
– Почему бы нам не начать все сначала?
– Спасибо, но меня это не интересует.
– А если я попрошу прощения?
Элизабет не хотелось отвечать, поэтому она промолчала.
– Мне очень жаль, – продолжал Уилл. – Думаю, я, и правда, повёл себя, как дурак. Ничего личного. Я просто нервничаю...
Элизабет всё ещё ничего не говорила, но теперь она обернулась и посмотрела на него, только теперь её лицо выражало не столько гнев, сколько любопытство.
– На самом деле, – продолжал он, – я, скорее, напуган. Я работал над этой пьесой четыре года. Каждое слово в ней имеет большое значение. Каждая буква в этой пьесе – моя, но теперь я словно теряю своё детище. А то, что произошло сегодня… Актёр хорош, но он читает неправильно. И я должен был сказать ему об этом. Я не собираюсь просто сидеть и смотреть, как Росс лишает меня всего этого. Я отдал слишком много ради этого произведения.
– Что именно отдал?
– Ты интересуешься как журналист или как симпатичная слушательница?
– Я работаю.
– Тогда без комментариев.
– Как скажешь.
Уилл тоже начал чувствовать действие мартини; он подвинул свой бокал к Элизабет и пересел на стул рядом с ней.
– Ты не из Нью-Йорка, да? – спросила она.
– Здесь почти все не из Нью-Йорка. Я из Чикаго – уже не второго по величине города.[11]
– Наверное. – Элизабет продолжала вести себя так, как ей хотелось. И прямо сейчас ей хотелось выглядеть враждебно. Уилл продолжал вызывать у неё стойкое отвращение. Безо всякой на то причины этот человек причинил ей столько неприятностей за неделю, а теперь, благодаря стакану с мартини, он сидит перед ней весь такой потеплевший, даже заискивающий. Но не тут-то было.
– Ты всё ещё не кажешься мне дружелюбной, – сказал он.
– А есть какая-то причина, почему я должна быть дружелюбной?
– Ну, например, два выпитых мартини.
Эта фраза заслужила её мимолетную улыбку, но ничего более.
– Итак, от чего же тебе пришлось отказаться ради своей пьесы? – спросила она.
– Не так быстро. Мне нужно плавно подвести разговор к этой теме.
– Что, всё настолько плохо?
– Ничего хорошего.
Вопреки своим принципам, Элизабет начинала испытывать интерес. Она даже ощущала некий азарт. Что могло быть более подходящим для Нью-Йорка, чем сидеть в баре напротив театра в середине дня и беседовать с драматургом? А главное, чувствовать себя здесь главной.
– Кажется, у Вас есть что сказать, мистер, – сказала она своим фирменным «репортёрским» голосом. – Я вся внимание. – По крайней мере, ей казалось, что именно так и сказал бы репортёр в каком-нибудь фильме.
– Я бросил юридический факультет на середине курса. Пятьдесят тысяч долларов коту под хвост.
– Студенческий заём?[12]
– Нет, те пятьдесят тысяч принадлежали отцу.
– Ну, если игра стоила свеч, то может…
– А ещё я ушел от своей невесты.
– О…
– Не просто «О», а «О-о-о!». В один прекрасный день на меня снизошло озарение: я не люблю юриспруденцию, не люблю Чикаго и, судя по всему, не люблю даже Венди.
Элизабет вернулась к своему мартини и сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло.
– И что случилось с Венди? – полюбопытствовала она, вновь повернувшись к Уиллу.
– Я не знаю. Я пытался дозвониться до неё, но она не захотела говорить со мной. Видимо, она не захотела поддержать мой выбор. Больше нет причин игнорировать меня.
– А «потому что ты ушел от неё» разве не причина?
– Не знаю. Я больше ни с кем не общался, откуда мне знать?
– Ты что, не общаешься с собственной семьёй?
– Особенно с ними. Мы крупно поссорились. Мой отец считает меня дураком, потому что я бросил юридический ради театра. Мол, зря только столько лет экономил деньги на дорогие частные школы и колледж. Он сказал мне, что только идиот променял бы учёбу на театр. А когда он совсем вышел из себя, то спросил, с чего я решил, будто у меня есть писательский талант. Он не видел во мне этого дара. Никогда. Он заявил, что меня ждет грандиозный провал, и потому он не собирается поддерживать меня. Сказал, чтобы я и думать забыл о помощи с его стороны. И что я должен ему пятьдесят тысяч долларов и могу не показываться на глаза, пока не заработаю эти деньги. Мать была в слезах. Я даже не спорил с ним. Просто сбежал. Вернулся в свою квартиру, схватил пьесу, одежду, в тот же день сел в автобус и приехал в Нью-Йорк.
– А Венди?
– Я сообщил ей, куда уехал. Но она не отвечала мне. Я знаю, ей было больно, она была расстроена, но и я чувствовал себя ужасно. Я ведь так и не получил от неё поддержки. Может, я недостаточно любил её. Или, может, она меня достаточно не любила. Одно я знал наверняка: оставаться там ради неё было бы ошибкой.
– И долго Вы были с ней вместе?
– Около трёх лет. Мы собирались пожениться сразу после того, как я закончу юридический. Как только было принято это решение, я сразу же позабыл о нём. Я думал о будущем: о том, хочу быть юристом или писателем, а может, кем-то ещё. Но не думал о любви. Венди была потрясающей. До сих пор не верится, что я причинил ей такую боль.
– Ты любишь её?
По его лицу пробежала тень приятных воспоминаний, и Элизабет подумала, что он скажет «да». Но затем его лицо стало жёстким, и он ответил:
– Я не знаю. – Судя по всему, он не хотел развивать эту тему. – Мне всё труднее верить в то, что я поступаю правильно, а после таких дней, как сегодня, я по-настоящему сомневаюсь. Может, я не создан для этого... Может, я пожертвовал слишком многим? Ты видела, что там произошло?
Элизабет хотелось соврать, но мартини унёс прочь все сомнения.
– Да. Всё.
– Будто я совершил какое-то чудовищное преступление. Ты видела лицо Его Величества?
– Как я поняла, тебе нельзя говорить непосредственно с актёрами. Ты должен передать режиссёру записку, а он сам решит, что делать. Это их «неписаный закон».
– Что ж, пусть арестуют меня.
– Что ты теперь собираешься делать?
– Выпить ещё один мартини. – С этими словами он подозвал к себе бармена. – Повтори. Присоединяйся, – улыбаясь, сказал он Элизабет. – Я угощаю.
Элизабет так расслабилась, что уже была не в силах строить из себя сердитую даму. Кроме того, она с радостью заметила, что глаза Уилла были ярко-голубые, совершенно непохожие на тёмно-коричневые глаза Тодда. Из-за алкоголя у неё потеплело в груди, и ей вдруг захотелось каких-то отношений, в которые она не вступала уже долгие месяцы.
– Эй, – крикнула она бармену. – Этот человек – настоящий драматург. Уилл Коннолли, познакомься…
– Лиам О'Коннор. – Бармен вытер руку о полотенце, висящее у него на поясе, и с удовольствием протянул её через стойку.
Мужчины обменялись рукопожатием, и Уилл улыбнулся дружелюбной улыбкой, которую Элизабет никогда не видела – открытой, искренней, а не той, которую надевают на лицо ради фотосъёмок.
– Привет, – поздоровался Уилл.
– Лиам актёр. – Элизабет чувствовала себя расслабленной после мартини. – Уилл ставит спектакль на другой стороне улицы.
– Я знаю, – отозвался бармен.
Оказалось, он приходил на кастинг, но не получил роль.
– На какую роль ты пробовался? – спросил Уилл.
– Один из слуг.
– Мне жаль, – произнёс Коннолли. – У тебя слишком привлекательная внешность для слуги.
Элизабет решила про себя, что это было довольно милой формой отказа, и тут же почувствовала симпатию к Уиллу. Вообще-то она сейчас испытывала симпатию ко всем в этом баре.
Лиам поставил перед ней на салфетку второй бокал мартини. Тем временем Уилл приступил к третьему, задаваясь без конца вопросом, почему он был так недружелюбен с этой красивой девушкой. Немного поразмыслив, он решил наладить их взаимоотношения.
Второй коктейль подействовал на Элизабет даже мягче, чем предыдущий. Лиам, наверное, разбавил их чем-то – вот почему они почти не действуют на неё. Если она пожелает, то запросто сядет за руль и поедет домой.
Эта мысль заставила её рассмеяться. Однажды она услышала, что отличным критерием опьянения – даже лучшим, чем подышать в трубочку, – был простой тест: чем больше вы уверены в том, что можете сесть за руль, тем сильнее вы пьяны. А она была уверена, что может вести автомобиль. Если бы только он у неё был.
Из-за мартини в голове немного шумело, но Лиз была счастлива. Вполне возможно, Уилл и был тем другом, в котором она так нуждалась все эти месяцы в Нью-Йорке. Но торопиться она не станет, будет играть роль Снежной Королевы – загадочной, таинственной. Не стоит сразу раскрывать все карты, лучше предоставить ему возможность добиваться её самому.
– Моя сестра близнец выходит замуж за моего парня... Бывшего.
Вот они, её загадочность и таинственность!
– Отстой.
– Да…
– Когда?
– Примерно через четыре недели.
– Эй, а у меня как раз будет премьера спектакля.
– Они хотят, чтобы я пошла туда.
– На спектакль?
– Нет, болван, на свадьбу. Или ты не хочешь, чтобы я приходила на твою премьеру?
– Думаю, хочу. Послушай, Элизабет, я должен свалить отсюда прежде, чем те продюсеры найдут меня. Я сейчас не в настроении выяснять отношения с ними. Можем перебраться ко мне, поговорим там, и ты расскажешь мне всё о своей сестре.
– Ни за что.
– А куда ещё мы можем пойти?
– К тебе – вполне подходит. Я просто не хочу говорить о сестре.
– Идёт. Я не спрашиваю о твоей семье, а ты не спрашиваешь о моей.
– Если только ты сам не захочешь что-нибудь рассказать мне. Например, нет ли у тебя давно потерянного брата-близнеца.
– Я о таком не слышал, – ответил Уилл, вставая. – Эй, Лиам, сколько я должен?
Лиам вручил ему счёт, и Уилл вынул из бумажника три двадцатки.
– Приятно было познакомиться, Лиам, – сказала Элизабет. – Я пишу статью о пьесе Уилла, так что ещё увидимся.
– Чудесно, – проговорил бармен и протянул Коннолли сдачу.
– Оставь себе, – отмахнулся писатель.
– Спасибо. Если Вам что-то понадобится, нужен будет дублер или что-то ещё, Вы можете найти меня здесь.
– Тогда увидимся, – отозвался Уилл и направился к двери.
Элизабет повесила сумку на плечо, встала, покачнулась и ухватилась за стул, чтобы не упасть. Восстановив равновесие, она направилась следом за Уиллом в сторону выхода. Прошагав мимо его стула, девушка увидела сценарий, брошенный на полу, и подняла его.
– Эй, – окликнула Лиз писателя. – Ты кое-что забыл. – Она протянула Уиллу листы бумаги.
– Спасибо. – Его улыбка была не такой как у Тодда. За исключением – при ближайшем рассмотрении – небольшой щербинки на грёбаном переднем зубе.
Когда Элизабет вышла из бара на улицу, Уилл уже стоял возле такси, придерживая для неё дверцу.
Она запрыгнула внутрь салона и подвинулась в сторону. Боже, как же прекрасно она себя чувствовала! Всё это время она ненавидела Уилла, а ведь на деле он вполне отличный парень. У неё было ощущение, будто они знали друг друга всю жизнь. И он, кажется, чувствовал то же самое.
Ещё до того как такси отъехало от обочины, они начали болтать и говорили, пока машина не остановилась перед коричневым зданием на Западной Восьмидесятой улице, в одном квартале от Центрального парка.
Элизабет потянулась за бумажником – в конце концов, она была репортёром, а журналисты не берут взятки, даже в виде оплаты за такси – но Уилл оказался проворнее. К тому времени, когда Элизабет нашла 20 долларов, всё уже было оплачено, и Уилл подавал ей руку, чтобы помочь выбраться из машины.
Она потянулась к его руке, но промахнулась. Всё, больше никакого мартини!
Выйдя из машины, Лиз почувствовала себя прекрасно, даже больше, чем прекрасно. Она без приключений поднялась по каменной лестнице к парадной двери. Да и два лестничных пролёта до квартиры Уилла она преодолела без проблем.
Его жилище было обставлено на манер западного Манхэттена: в комнате было темновато, стояло слишком много мебели, а на полу лежало слишком много ковров. Но в целом квартира была очень уютной. Здесь даже располагалось удобное кресло для чтения, а рядом – шкафы с тонной книг.
– Очень мило, – сказала Элизабет, плюхнувшись в кресло.
– Это не моё жильё, я его снимаю. Мне повезло – хозяева остались в Италии ещё на один год. Хочешь выпить? Я не такой милый, как бармен, но могу сделать для тебя мартини.
– Ты заметил? Боже, этот парень был великолепен, правда? Моя сестра была бы без ума от него.
– Та самая сестра, которая выходит замуж за твоего парня?
– Я не должна была рассказывать тебе этого.
– Эй, я тоже много всего рассказал тебе. Всё в порядке. Мы же друзья. Итак, подруга, хочешь выпить?
– Совсем немного. И побольше льда. – Не было причин не продолжать такой хороший вечер. Впервые за восемь месяцев она смогла по-настоящему расслабиться.
– Скорее всего, у меня нет льда. Апельсиновый сок подойдет? – крикнул он из кухни. – А ты? Тебе он тоже понравился?
– Он определенно не в моём вкусе. – Элизабет начала вставать. Нет, лучше сидеть. – Водки совсем немного, пожалуйста.
Девушка оглядела комнату. Она была обставлена для сдачи в аренду, так что от Уилла тут было не так уж и много. Но жилище выглядело очень аккуратным, и ей это нравилось.
– Я не читала твою пьесу. Всё, что я видела, – первые две репетируемые сцены, но я очарована идеей. Очень необычный взгляд на Сэмюэля Джонсона. Я имею в виду, «треугольник»: Босвелл, Джонсон и миссис Трэйл.
Уилл вернулся в комнату с их напитками
– Всё это твоя идея? – спросила она.
– Не совсем. Ведь почти очевидно, кем Джонсон был в жизни Босвелла. С самого начала Босвелл был зациклен на нём. Он знал, что в один прекрасный день он поедет в Лондон и напишет биографию своего героя. Джонсон был светом его жизни. И он последовал за этим светом. Оставил свою семью, оставил всё и отправился искать Джонсона в Лондоне. Именно так и поступают люди, когда они испытывают страсть к кому-то или чему-то.
– Поэтому ты покинул Чикаго?
– Вряд ли я думал так в то время, но ты права. У меня есть страсть. Эта пьеса.
Он вручил Элизабет её бокал, потом остановился. Он взглянул на неё и слишком долго не отводил взгляд. Сигнал был очевиден и не имел ничего общего с Сэмюэлем Джонсоном.
– Как же я мог не замечать тебя всё это время? Я настолько одержим этой пьесой?
– На самом деле, я пряталась.
– От кого?
– От тебя.
Уилл пододвинул пуфик и сел на него – совсем близко к ней.
– Глупости. Я ведь хороший парень.
– Только вот ты сильно похож на Тодда.
– Кто такой Тодд? Подожди. Не отвечай. Я понял. Твой бывший, да? Которого у тебя украла твоя сестра.
– В точку. И я ненавижу его. Когда ты повернулся ко мне лицом в тот первый день, мне показалось, что меня ударили под дых.
– Прости.
– А затем – ты, наверное, не в курсе – ты вёл себя, как настоящий козёл.
– Элизабет из «Шоу-Обозреватель»! Это полная чушь. На самом деле я один из самых милых, добрых парней, которых ты когда-либо встречала или встретишь в будущем.
– Тогда почему, когда я задала тебе пару вопросов, ты чуть не откусил мне голову?
– Эй, я же злой молодой драматург. Что я мог поделать?
– Ты знаешь, что я никогда не читала твою пьесу, потому что никто не дал мне сценарий?
– Ты должна была попросить меня.
– Хорошо, я прошу.
Уилл встал, взял сценарий со стола и передал его Элизабет.
– Прочесть его прямо сейчас?
– Здесь?
– Почему бы и нет?
– Я разрываюсь.
– Между чем и чем?
– Между своим самолюбием и…
– И?
Уилл потянулся и, взяв Элизабет за руку, поднял её на ноги. Она оказалась близко к нему. Очень близко.
– И этим. – Одной рукой он мягко зачесал назад непослушную прядь волос с её лба. – У тебя волосы словно шёлк.
– Если бы я была абсолютно трезвой, я скромно сказала бы, что не мыла их пару дней. Но так как я не совсем трезвая – или, точнее, совсем не – я просто скажу спасибо.
– Ну, раз уж я тоже совсем не трезвый, я скажу, что это один из моих лучших дней с тех пор, как началась вся эта работа над пьесой. По правде говоря, этот вечер единственный хороший за последние четыре месяца.
– Неужели тебе было настолько плохо?
– Нет, просто сейчас мне настолько хорошо.
Элизабет могла сказать, что Уилл был почти такого же роста, как и Тодд. Если бы это был Тодд, то её глаза находились бы примерно на уровне его подбородка. Так и было сейчас.
Вблизи черты лица Уилла сильно отличались от Тодда, но когда он взял её руку и привлек её к себе, она ощутила, что его огромная фигура источает то же тепло.
«Но он не Тодд. Это хорошо».
Уилл прижался своими губами к её, и она, раскрыв губы, ответила на поцелуй. Его и её дыхание слились воедино, и больше ничего не имело значения. И это тоже хорошо.
Элизабет оторвалась от Уилла.
– Я тебя переплюнула, – проговорила она с улыбкой. – Это мой первый хороший вечер за последние восемь месяцев.
Мужчина вновь привлёк её к себе.
– Подожди, он станет ещё лучше.
Но Элизабет была не готова к лучшему. Не сейчас. У них двоих и так произошло чересчур много семейных драм. Не время начинать новую мыльную оперу. Сколько бы они ни убегали от своего прошлого, перед ним всегда будет маячить тень Венди.
А перед ней – тень Тодда.
А ведь Венди чем-то похожа на неё. Её тоже бросили ради другого страстного увлечения – ради любви к театру. Но может ли её утрата сравниться с болью, причинённой сестрой-близнецом?
Что за идиотские мысли?
Так или иначе, несмотря на то, что мартини затуманил её разум, Элизабет знала, что им нужно остановиться. Знала, что она не должна позволять кому-то усложнять её жизнь. По крайней мере, не сейчас.
Но Уилл Коннолли действительно нравился ей.
– Не возражаешь, если я возьму сценарий с собой?
– Ты уверена?
– Да, я, правда, хочу прочитать его.
– Я имею в виду то, что происходит сейчас…
– Думаю, так будет лучше. Для меня, во всяком случае. – Элизабет убрала сценарий в сумочку. – Может, найдёшь время завтра, после репетиции? Для небольшого интервью.
– У меня есть время прямо сейчас.
– Лучше завтра.
Взглянув на лицо Уилла, Лиз поняла, что он не станет отказываться. Она видела, что нравится ему. Казалось, он был совершенно не тем человеком, которого она лицезрела в театре.
Человеком, который действительно мог бы ей понравиться.
***
Элизабет вызвала такси из квартиры Уилла и добралась до дома уже после полудня. Она попыталась набросать несколько предложений для статьи, но не могла сосредоточиться
Её мысли были заняты Уиллом. У них было много общего – плохого общего. Они оба были беглецами. Очевидно, он нравился ей. Всё в нём было правильно: он был внешне привлекателен, да и на Тодда он походил не так сильно, как ей почудилось сперва, особенно характером. Кроме того, он был талантливым драматургом, чья пьеса вот-вот дебютирует в Нью-Йорке. А ещё она нравилась ему.
Но больше всего её интересовало, как отреагируют Тодд и Джессика на её новое увлечение.
Что за отвратительная мысль! Неужели теперь вся её жизнь будет искажаться под призмой горечи и обиды? Неужели этот металлический привкус навсегда останется у неё во рту? И сопутствующий ему запах мести?
Её размышлениями о том, как она ненавидит сестру и Тодда, прервал телефонный звонок. Это была мама.
– Привет, мам. Всё в порядке?
Картина родного дома в Ласковой Долине моментально вспыхнула в её голове. Она видела, как яркое солнце заполняет их кухню, где с телефонной трубкой в руке стоит её мама и, вероятно, готовит кофе. Мама всегда выпивала четыре чашки кофе в день, и это была бы третья. После обеда она бы выпила последнюю чашку, без кофеина.
Элизабет точно знала, в каком месте кухонного стола окажется солнечный лучик в этот час. Летом, когда солнце садилось достаточно поздно и его яркие лучи во время ужина бились в окна, никто не хотел сидеть за столом так, чтобы свет попадал в глаза. Даже бамбуковые шторы не спасали от него. Только сейчас девушка задалась вопросом, почему они не догадались купить шторы поплотнее?
А сейчас Элизабет как никогда хотелось вновь оказаться на том месте за столом.
Она всё бы отдала, чтобы солнце заглянуло в её темную квартиру. Но этого никогда не случится. Ей доставалось лишь солнце б/у – отражение, посылаемое глянцевыми окнами отеля напротив.
Как обычно ей стало тепло и спокойно от звуков маминого голоса. Но и немного грустно. Теперь Лиз была изгнанницей – пусть она и сама себя изгнала.
– В полном, дорогая, – ответила Элис. – Всё хорошо. Я просто хотела поговорить с тобой кое о чем.
– Только не о свадьбе, мам. Я не хочу…
– Нет, не о свадьбе. Я уже всё сказала тебе по этому поводу. И папа тоже. Мы хотим, чтобы ты приехала, но решать тебе, и мы примем любое твоё решение. Больше тут нечего сказать. А поговорить я хотела о восьмидесятилетии твоей бабушки.
– Я бы не забыла об этом.
– Я не сомневалась.
– Я уже выслала ей почтой её любимые духи. Ещё я думала отправить ей орхидеи в этот день.
– А почему бы тебе не привезти цветы самой?
– Я не могу, мама. Я пока не готова вернуться домой.
– Мы устраиваем небольшой ужин в клубе. Только семья и несколько близких друзей. Ты же знаешь, как бабушка любит тебя. Это очень важно для неё.
– Придут все?
– Да, дорогая, конечно. Твоя сестра и Тодд будут там.
– Я не могу.
– Не торопись с решением. Подумай об этом. Хорошо?
– Я просто не могу.
– Элизабет. – Элис Уэйкфилд произнесла её имя особым, «маминым» голосом, чем-то средним между просьбой и приказом. – Пожалуйста, я хочу, чтобы ты подумала об этом.
– Я должна идти. Мне надо вернуться в театр через десять минут.
– Тебе хоть немного лучше?
– Намного. – Воспоминания о том, насколько всё стало лучше прошлым вечером, пронзили мысли Элизабет. Конечно, это не сравнится с тем солнечным местом за их семейным столом, и всё же она заулыбалась. Но Лиз была не готова рассказать матери о Уилле, как бы близки они с ней ни были. Вообще-то о подобных вещах она рассказывала одной лишь Джессике.
– Я не удивлена, – проговорила Элис с нескрываемой гордостью. – Кто сможет устоять перед моей сказочно красивой дочерью?
– Очевидно, кое-кто может, – сказала Элизабет, возвращаясь с небес на землю.
– Милая, как ты всегда говоришь, давай не будем об этом. Может, позвонишь мне позже, когда у тебя будет время поговорить? Я хочу услышать всё о спектакле.
Элизабет очень любила бабушку, но смириться с мыслью о том, что ей придется сидеть за одним столом с предателями, она не могла. Эти двое были самыми омерзительными людьми на планете, она ненавидела их всем сердцем и не хотела видеть их снова никогда в жизни. Она знала, что так не могло продолжаться вечно, что когда-нибудь ей придётся столкнуться с ними лицом к лицу, но не сейчас. Сейчас она была совершенно не готова к этому.
И она определённо не была готова идти туда в одиночку.
Бедная, жалкая Элизабет…
Хотя она, конечно, может заявиться на вечеринку бабушки под руку с симпатичным нью-йоркским драматургом. Так она, безусловно, не будет выглядеть жалкой.
Да и Уилл наверняка поймёт её, несмотря на то, что их отношения начались буквально вчера. Не теряя времени на раздумья, Элизабет набрала его номер.
– Алло? – Раздался вялый голос Уилла. Похоже, она застала его в постели, где он отсыпался после мартини.
– Привет, это Элизабет.
Это разбудило его.
– Ты что, решила вернуться?
– Нет. Не сегодня, по крайней мере. Но, возможно, скоро. Бала уже дозвонилась до тебя?
– Не-а. Я не отвечал на телефонные звонки. И никому не открывал.
– Если честно, я звоню, чтобы попросить своего нового друга об одной огромной услуге.
– Этот твой новый друг – я?
– Надеюсь на это. Моя бабушка празднует своё восьмидесятилетие, и я хотела бы, чтобы ты пошёл на эту вечеринку со мной.
– С удовольствием. Когда и где?
– На следующей неделе. В Ласковой Долине.
– В смысле, в Калифорнии?
– Да.
– Я, правда, хотел бы поехать с тобой и прикрыть тебя перед твоей сестрой и её лживым женихом-изменником, но меня ни за что не отпустят с работы даже на день. Мне даже пообедать некогда. А уехать из штата – вообще невозможно. Начиная со следующей недели, у нас будет шестидневный график работы. А для меня – все семь дней в неделю. Мне действительно очень жаль, Элизабет. Я всё ещё твой новый друг?
– Навсегда.
– Слушай, почему бы тебе не позвать Лиама? Ты говорила, твоя сестра с ума сходит по таким, как он. Это, конечно, не принесёт тебе безоговорочной победы, но он гарантированно привлечет её внимание. Что скажешь?
Как ни странно, впервые за восемь месяцев Элизабет подумала о Джессике с непривычным спокойствием прошлым вечером в баре, когда увидела Лиама. Когда она представила, как сестра потеряла бы голову от этого парня, ведь он был определённо в её вкусе. Этой мысли оказалось достаточно, чтобы Элизабет вновь улыбнулась той особенной улыбкой, которую всегда вызывали выходки её близняшки.
В предложении Уилла был смысл. Несмотря на Тодда, Джессика не сможет устоять перед Лиамом, Лиз была уверена в этом.
– Кстати, – проговорил Уилл, увлечённый этой игрой, – если бы я писал об этом пьесу, то обязательно сочинил подобную сцену в одном из актов. Добавил бы в свою историю некий конфликт.
– Неплохо придумано, Мистер Писатель! Я слишком хорошо знаю свою сестру, у неё обязательно сработает инстинкт: «Я хочу это!» Звучит довольно забавно. А что ещё произошло бы в этой твоей сцене?
– Как ты и сказала, всё очевидно. Она сходит от него с ума, не сдерживается, и, в конечном счёте, женишок застаёт ее с Лиамом. Свадьбе капут. Как тебе такой сценарий?
Тишина.
– Элизабет, ты здесь?
– Ничего себе. Ты знаешь, сколько сцен мести я себе представляла? И все они рядом не стояли с той, что придумал ты.
– Я просто дурачился. Это всего лишь сцена, Элизабет. В пьесе, а не в реальной жизни.
– Я знаю, но мне всё равно приятно думать об этом. Итак, вернёмся к нашему «сценарию»: каким образом женишок застукает её с любовником?
– Да ты опасная женщина! – с ухмылкой воскликнул Уилл. – С тобой лучше не связываться.
И тема мести мгновенно иссякла.
– Я запомню это. Спасибо тебе, в любом случае, – проговорила Элизабет. – Увидимся завтра во время интервью. Где-то в обед, хорошо?
– Договорились. До завтра, – ответил он.
И они повесили трубки.
Хоть идея Уилла и была бредовой, Элизабет она казалась настолько интригующей, что мысли об этом крутились в её голове весь оставшийся день. Она смаковала каждую секунду этого воображаемого «сценария» и даже решила не выходить из дома, чтобы поужинать в каком-нибудь ресторанчике. Вместо этого Лиз заварила лапшу быстрого приготовления с сыром и съела её перед экраном телевизора, досматривая какое-то кино, в смысл которого она даже не пыталась вникнуть. Этот фильм явно проигрывал идее Уилла Коннолли.
Идея пригласить совершенно незнакомого человека поехать с ней на праздничный обед в Калифорнию была воистину безумной. Однако Элизабет просто не могла не наслаждаться картиной, которая вырисовывалась в её мыслях. Эта картина заняла первое место в списке её сценариев мести.
Примерно в восемь часов девушка решила прогуляться до «Злого чайника». Просто чтобы развеяться. И, возможно, узнать, как там дела у Лиама…
