Театр располагался на 44-й улице в западной части Манхэттена, в переоборудованном производственном помещении между Девятой и Десятой авеню. Элизабет поискала в Интернете и обнаружила, что в этом здании с тридцатых годов работала шляпная фабрика, пока не разорилась к концу шестидесятых. После это помещение какое-то время использовалось в качестве склада, а за последние пять лет оно стало Домом Театра Офф-Бродвей, однако всё ещё напоминало склад, только вместо шляпок здесь появились кучи разного старья и театральные сиденья из нелепого красного бархата, которые, вероятно, были скуплены по дешевке при сносе какого-то старого кинотеатра. Сиденья были расположены необдуманно – одно точно позади другого, к тому же пол шел безо всякого уклона, так что разглядеть сцену, если ты сидишь дальше первой пары рядов, было практически невозможно. Как бы то ни было, для начинающего драматурга вроде Уилла Коннолли сама мысль поставить пьесу в любом уголке Нью-Йорка, а особенно в театре, находящемся так близко к Бродвею, делала это место почти великолепным.
Плакаты в желто-зеленую полоску, свисавшие с наружных флагштоков, провозглашали новую постановку под названием «Безумие в 1763». Музыкальная пьеса повествовала о любовном треугольнике, в котором были замешаны почтенный литератор Сэмюэл Джонсон, его биограф Джеймс Босвелл и общий предмет их страсти, миссис Эстер Трэйл. Сценарий был написан тем самым Уиллом Коннолли. Вход был увешан постерами с фотографиями актеров, одетых в костюмы восемнадцатого столетия. Для пущего эффекта каждый исполнитель на фото принимал угрожающую позу, набычившись и изображая сердитое лицо. В целом это выглядело весьма комично.
Первая неавтобиографическая пьеса в кухонно-бытовом стиле – так определила её Элизабет. Все эти восемь месяцев работы в журнале она наслаждалась ощущением глубокой причастности к миру театра. Опыт явился результатом прочтения бесчисленных интервью, просмотра огромного количества шоу и пьес. Нет, данная пьеса не являлась автобиографической. По правде говоря, довольно рискованный выбор для дебютной постановки. На мюзикл она не тянет – скорее, пьеса с музыкальным сопровождением. Лиз хотела ознакомиться с рукописью до просмотра, но ей передали, что автор против, и это еще больше интриговало.
Элизабет подергала створки передних дверей, но ни одна не поддалась, и поблизости не было никого, у кого можно было бы спросить, как попасть внутрь. Крошечная вспышка паники при мысли о том, что её первое интервью провалится из-за такой ерунды, как неспособность найти служебный вход в театр, добавляла ещё больше дискомфорта к раскаленному июльскому вечеру. И тут она увидела благословенного курильщика – пожилого мужчину, чье лицо за годы курения покрылось морщинами. В своих джинсах и майке, надетой под замшевый жилет, он выглядел вполне театрально. Он сидел на крыльце перед соседней дверью и курил.
– Извините, – обратилась она к нему. – Вы участвуете в представлении?
– Да. – Уже одно это слово выдавало его ирландский акцент. – Чем я могу Вам помочь?
– У меня встреча с драматургом, а я не представляю, как попасть внутрь.
Глядя на такую красотку, мужчины, как правило, ощущали мгновенное желание ей помочь. Незнакомец поднялся со ступенек, затушил сигарету каблуком и подошел к Элизабет.
– Идите за мной, – сказал он, проводя её к другой двери, на несколько футов дальше парадного входа. – Вы пришли на прослушивание?
– Вроде того.
Мужчина заколебался и с подозрением повернулся к Элизабет. Одна из этих чокнутых фанаток или актер без приглашения? Актёры способны на что угодно.
– Что значит «вроде того»?
– Ну, это больше похоже на журнал. Вы слышали о «Шоу-Обозревателе»?
– Нет.
– Вы актер, не так ли?
– Союз работников сцены.
– Ну, это как «Загат» для Офф-Бродвея, и я пишу для него. – Она ненавидела такие объяснения, казалось, они принижают достоинства их журнала, но так её сразу понимали. И, несмотря на собственное неодобрение, она замечала, что пользуется ими чаще, чем хотелось бы.
– А, так Вы писатель.
Мгновенно её кредит доверия вырос от непритязательного, нуждающегося актёра, стоящего на один шаг ниже всех прочих, до интеллектуала. Элизабет нравилось это внешнее преимущество, хотя она все ещё не думала, что заслужила его. Профессионально девушка писала около пяти лет, но до сих пор чувствовала себя так, словно сдаёт экзамен.
– Следуйте за мной. – Он отворил тяжёлую металлическую дверь. – Видите ту дверь в конце? Это помещение театра. Они все там.
Он пронаблюдал за тем, как она прошла через холл, затем обернулась, помахала рукой в знак благодарности, толкнула дверь и скрылась внутри.
Элизабет неожиданно оказалась в кромешной тьме. Единственный тоненький луч света падал на сцену, где, кроме фортепиано, не было ничего. Когда глаза привыкли к темноте, она смогла разглядеть очертания четырёх человек, расположившихся в первых рядах. Трое из них сидели вместе, а ещё один – на пару рядов позади них, ближе к проходу.
Свет, льющийся из открытых дверей, заставил последнего обернуться.
– Кто здесь? – рявкнул он.
– Элизабет? – Её ответ от неуверенности приобрел вопросительную интонацию.
– Элизабет?
– Да.
– Пошла вон!
Её первым порывом было тут же убежать, но прежде, чем она успела это сделать, на ноги поднялась массивная фигура одного из сидящей троицы. Из другого конца зала Элизабет могла разглядеть только силуэт, но этого было достаточно, чтобы понять, что он принадлежит дородной женщине.
– Спокойно, Уилл, – мягко сказала незнакомка грубияну. Её голос звучал очень приятно благодаря техасскому акценту. Она обратилась к Элизабет: – Вы из журнала «Нью-Йорк»?
– «Шоу-Обозреватель»? – Почему-то опять получился вопрос вместо ответа.
– Не из «Нью-Йорк»?
– Нет, «Шоу-Обозреватель»...
– Что за «Шоу-Обозреватель»?
– Вы знаете «Загат»...
– Газетёнка, которую раздают бесплатно на улицах, – констатировал мужчина, находившийся ближе всех к Элизабет.
– Вообще-то мы их не раздаём...
– Ладно, ладно, милочка. Можете подойти. – Заступница сделала несколько шагов к сидящему грубияну, наклонилась и что-то зашептала ему на ухо. Элизабет могла видеть, как он взгромоздил ноги на сиденье перед собой. Он был единственным, кто не удостоил её приближение даже поворотом головы.
– Я – Бала Трент, – представилась крупная дама, протягивая ей руку. – Один из продюсеров, а этот не в меру доброжелательный джентльмен и есть тот, кого Вы ищете, Уилл Коннолли, сценарист. Вы ведь Элизабет, верно?
Элизабет пожала протянутую руку и улыбнулась остальным присутствующим, которые перестали говорить и обернулись, чтобы её поприветствовать. Никто больше не поднялся.
Кивнув на двух сидящих мужчин, продюсер сказала:
– Это Боб Росс, наш режиссёр, и Нил Квест, музыкальный режиссёр.
Оба пробормотали вежливое «как поживаете?» и вернулись к своему разговору.
– Элизабет Уэйкфилд, – представилась Лиз их спинам.
– Почему бы тебе не присесть вот здесь, рядом с Уиллом? – Продюсер указала на пустое сиденье рядом с писателем, но Уилл даже не сдвинул ног, фактически перекрыв Элизабет проход к своему ряду.
– Всё в порядке, – сказала Элизабет. – Я сяду здесь. – Она направилась к сиденью прямо позади писателя.
Бала Трент грациозно, принимая во внимание её габариты, преодолела писательские ноги и заняла место через одно от него.
На улице стояла жара, поэтому Элизабет была одета по-летнему легко. Но в театре оказалось неожиданно холодно. Остальные, видимо, привыкшие к прохладе, сидели, укутавшись в свитера.
– Шон! – выкрикнула продюсер. Из-за кулис вышел тот самый рабочий сцены, которого Элизабет встретила снаружи. За ним шла худенькая, странного вида молодая женщина. Она кивнула зрителям, по-птичьи дернув головой, и сморщила личико в подобии улыбки, затем подошла к фортепиано и уселась, больше не поднимая глаз.
– Давайте следующего. – Шон махнул кому-то невидимому за сценой. Темноволосый парень, на вид лет двадцати пяти, приятной наружности, приблизился к инструменту и протянул пианистке какие-то ноты.
– Привет. – Он повернулся к публике, состоявшей из пяти человек. – Я – Марк Эванс.
– Привет, Марк, – отозвался один из двоих мужчин, сидевших спереди.
Марк прикрыл глаза, щурясь, как будто разглядывал публику.
– Это я, Боб. Как поживаешь?
– Довольно хорошо... до сих пор.
Боб и мужчина, сидящий рядом с ним, усмехнулись.
– Что ты хочешь нам показать?
– «Цвета моей жизни».
– Великолепно. Люблю Барнума.
Молодая женщина за фортепиано заиграла вступление, и Марк Эванс запел.
Где-то после пятой строки Боб остановил его и попросил спеть несколько строк из другой песни, что-то более легкое и быстрое; актер повиновался. Прозвучал небольшой куплет, а затем режиссер повернулся к Уиллу и Бале и чуть заметным покачиванием головы обозначил своё решение. Продюсер поблагодарила Марка Эванса, и вышел следующий актёр.
В те несколько мгновений, которые заняла смена музыки, Элизабет набралась смелости заговорить с писателем.
– Извините. – Она перегнулась и обратилась к затылку Уилла Коннолли. – Могу я задать Вам несколько вопросов?
– Ты что, не видишь, я занят, – проговорил он противным голосом, даже не оборачиваясь.
– Ну, тогда может быть на перерыве...
Она ожидала грубого ответа. И получила его.
– Я же сказал, я занят. Господи! Кто-нибудь уберет её из-за моей спины? – Не дожидаясь ответа, он вернулся к бумагам, которые держал на коленях.
Бала Трент наклонилась вперёд и улыбнулась Элизабет.
– Мы закончим к ланчу, около часа, и тогда он весь твой.
– Спасибо, – поблагодарила Лиз, чувствуя, что появился новый повод для страха – обеденный перерыв.
Вышел следующий актер и пропел несколько тактов из какой-то песни, которую Элизабет не узнала. Затем исполнил большую часть другой песни из того же мюзикла. Лиз пообещала себе обратиться к Google, как только вернётся домой.
– Это было хорошо. Спасибо. – Голос Уилла внезапно прозвучал тепло и дружелюбно, будто бы он принадлежал другому человеку.
Режиссёр вновь отклонил кандидата, и на сцену вызвали следующего актёра.
Прослушивание прошли более десяти человек. Элизабет была удивлена, насколько хороши некоторые из них. Но, судя по всему, ни один не прошёл отбор.
По каким критериям они устраивают свой кастинг? Талант уж точно не является определяющим. Возможно, всё дело во внешнем виде: один актер слишком высок, другой – коротышка, этот – не достаточно красив, тот – слишком стар. Участники никогда не знали, чем они не подошли, так как они могли что-то исправить? Хотя многое исправить было просто невозможно. Попав на подобный кастинг, Элизабет скончалась бы на месте. Она сама часто посылала маленькие рассказы в журнал «Нью-Йоркер» и остро переживала, получая оттуда отказные письма. Но, по крайней мере, не приходилось ничего выслушивать в лоб, и причиной не являлась её молодость, или худоба, или что-то в этом духе. Отказывали обычно из-за недостатка таланта. Боже милосердный!
Так прошел последний час. Актёры один за другим получали отказы. Элизабет с тоской наблюдала за ними и размышляла о собственной бездарности. День оказался безвозвратно потерянным. Вдобавок ко всему, Уилл Коннолли был несомненным придурком.
Наступило время ланча. Зажёгся свет, все поднялись. Уилл Коннолли не был исключением. Он потянулся, сделал несколько размашистых движений, разминая затёкшие мышцы, и повернулся к Элизабет.
У неё перехватило дыхание.
«Несомненный придурок» оказался двойником Тодда Уилкинза.
***
Когда это только произошло, когда Элизабет поняла, что её предали, она сбежала. Сбежала, как побитая собака. Но за прошедшие восемь месяцев боль обиды переросла в злость, оставляющую противный привкус металла во рту. А иногда она превращалась в ярость.
Все пути вели в никуда.
Обычно ярость была молчалива, но иногда она обретала голос, и этот голос был громким и хриплым от бешенства, а слова – подлыми и угрожающими.
Все пути вели в никуда.
Временами она размышляла: а что, если бы она ничего не узнала? Поженились бы они? А потом она пыталась вспомнить, кому из них первому пришла в голову идея с замужеством. Возможно, это была её мысль, но почему он тогда согласился? Трусливая задница!
Он женился бы на ней, будучи влюблённым в другую? Действительно ли он любил Джессику, а не просто был увлечён ею, когда уходил? Что с ним произошло, почему он продолжал эти отношения, вместо того, чтобы со всем покончить?
Кто ещё знал об этом и не рассказал ей? Наверняка Уинстон, но он проявил солидарность по отношению к Тодду. И всё же он в равной степени был другом Элизабет и должен был понимать, что однажды случится взрыв, который разобьёт жизни всем. Может, из-за этого и закончилась его дружба с Тоддом.
А что насчет Брюса? В то время он уже был её лучшим другом, и если бы он знал, то должен был ей рассказать. Лиз не могла придумать ни одной причины, по которой он сохранил бы такое в секрете, и решила, что он просто не мог знать.
Что если всё это было большой ошибкой? Кратковременное помутнение. Как какая-нибудь безумная вещь, которая происходит только однажды, и ты сожалеешь об этом всю оставшуюся жизнь? Смогла бы она когда-нибудь простить его?
Противно даже думать об этом.
Никакой аргумент в защиту Тодда не имел значения. Разум потерял контроль, и тогда ею верховодило бы сердце. А её сердце никогда не смогло бы снова доверять ему; подозрения разрушили бы всё.
Что если бы они поженились, и она узнала обо всём уже после свадьбы? Возможно, даже после того, как у них появились бы дети!
Ещё одна омерзительная мысль.
Бросила бы она его тогда?
Безусловно.
А что если бы она так ни о чём и не узнала? Он вёл бы себя так, словно ничего не произошло? Только ведь это всё-таки случилось.
Но когда? Когда? Когда?
Ночью, лежа одна в постели, Элизабет вспоминала все годы, проведённые с Тоддом, ища подсказки, намёки, которые она пропустила. Так много вопросов, которые она не смогла задать. А теперь слишком поздно спрашивать. Сейчас, когда она вспоминала, как он куда-то шёл без неё, ей это казалось подозрительным. Она ведь даже не знала, как долго всё это продолжалось.
И она никогда не стала бы читать его письма, чтобы узнать.
Всё, что она могла сейчас вспомнить, – это то, как Джессика и Тодд ненавидели друг друга. Они едва разговаривали. Они даже не были друзьями в Фэйсбуке. Если Элизабет была рядом, они более или менее терпели друг друга, но в остальных случаях они не проявляли вообще никакого интереса друг к другу. Она пыталась сблизить их только потому, что ей было трудно проводить время со своей сестрой, когда Тодд был рядом. А он был её парнем и находился рядом часто.
Элизабет вспомнила, как однажды, в последний год учёбы в Университете Ласковой Долины, она пообещала появиться с Тоддом на вечеринке у Джима Региса, но не смогла пойти из-за того, что заболела гриппом. Когда Тодд узнал об этом, он сказал, что не пойдёт туда один. И Лиз практически вынудила Джессику пойти с ним.
***
Меня бьёт дрожь. Я лежу под горой одеял и умоляю её:
– Ты должна сделать это ради меня, Джес.
Мы с Джессикой живём в одной квартире, куда переехали сразу после окончания второго курса. Наши спальни находятся на втором этаже двухуровневого дома, обитого белым сайдингом, в двух милях от Университета Ласковой Долины. Этот дом – один из пятидесяти домов, построенных в 70-е годы в студгородке.
Миссис Шрикер, наша хозяйка, двадцать лет преподавала психологию, а сейчас она на пенсии и сдаёт студентам квартиры на верхнем этаже. Просто, но аккуратно обставленная квартирка с цветочными обоями и косыми светлыми деревянными панелями на стенах напоминает детскую комнату какого-нибудь дома на Среднем Западе. И, за исключением спальни Джессики, она в безупречном состоянии.
– Ты ведь знаешь, Тодд никогда не пойдёт на вечеринку один. – Я почти умоляю её. – И я очень обязана Джиму – он подвозил меня в университет целых две недели, пока моя машина была в ремонте.
– Это что, наказание для меня за то, что я не подвозила тебя? – Никто не умел обижаться быстрее, чем Джессика. Разве что люди, которых она обижала сама.
– Нет, и я прекрасно тебя понимаю. – Я и в самом деле это делаю. Неважно, сколько доводов я могу привести, несмотря на всякое логическое объяснение, которое я могу придумать, я всегда, в конечном счёте, соглашаюсь с Джессикой. Потому что люблю её безоговорочно. Или, наверное, просто безумно.
– Они ждут, что я приведу Тодда, я обещала. Он вроде как звезда вечеринки.
За день до этого в результате великолепной игры Тодда баскетбольная команда выиграла чемпионат штата, а он стал героем не только своего факультета, но и всего университета. Для него это было чем-то вроде искупления после чёрной полосы, которая сопутствовала ему в колледже. Из-за неё он лишился стипендии и его даже исключили.
Кроме того, обещание Элизабет Уэйкфилд дорогого стоит. С другой стороны, уговорить Джессику оказать услугу в субботу вечером так же сложно, как найти редкий алмаз. И если я считала себя обязанной Джиму, то это ничто по сравнению с тем, чтобы быть в долгу перед Джессикой.
Сегодня из-за опущенных штор обычно солнечная и веселая спальня напоминает тёмную больничную палату. Наверное, это было жалкой попыткой вызвать сочувствие, но я была в отчаянии.
– Слушай, в любом случае, это интереснее, чем сидеть всю ночь и смотреть, как я чихаю и пью чай.
Я вовсе не думаю, что Джессику посещала мысль остаться дома, чтобы присматривать за больной сестрой. По правде говоря, она только что оторвалась от телефона, по которому обсуждала со своей подругой Лилой Фаулер планы на вечер. Они собираются сходить в недавно открывшийся ночной клуб.
– Этот Джим Регис… Он маленький и толстый, а ещё страшный, как все маленькие и толстые люди, – возразила она.
– Ты так жестока, что мне с трудом верится, что ты моя сестра.
– Нет, ну, правда... Эй, может, с ним сходит Уинстон?
Сосед Тодда, Уинстон Эгберт, был его другом ещё с начальной школы.
– Он не может. Он уехал в Сан-Диего, не помню зачем. К тому же Уинстон не настолько привлекателен. И я скажу Тодду, что тебе необходим кто-нибудь для компании.
– Действительно. Ну, он не должен делать мне никаких одолжений.
– Ох, Джес, ты же знаешь, что я имею в виду. Он не очень-то любит ходить по вечеринкам, но пойдёт, если я попрошу его сделать это для тебя.
– Для меня? Мол, я умру, если не пойду туда?
– Мне трудно глотать. Зачем ты заставляешь меня говорить? Просто сходи с ним на пару часов. Можешь надеть мой любимый бежевый свитер.
– Кашемировый?
– Да, кашемировый. Можешь вообще взять любую вещь, какую захочешь. Будто ты и так их не берешь.
– Хорошо, договорились. Я сделаю это ради тебя.
Я знаю, что цена только что взлетела.
По правде говоря, похоже, Джессике даже начинает нравиться эта идея. Во всяком случае, это куда приятнее, чем остаться дома, разыгрывая из себя сиделку – эта роль подходит ей меньше всего. И теперь, благополучно освободившись от обязанностей сестры милосердия, она позволяет себе проявить свой ген заботливости. Если он вообще у неё есть.
– Ты уверена, что с тобой всё будет в порядке? В смысле, ты ведь остаёшься одна. Может, я позвоню маме?
Наши родители всё так же живут в нашем доме в Ласковой Долине, не менее чем в 20 минутах езды.
– Только через мой труп. Сделай одолжение, просто иди и оденься. Тодд будет с минуты на минуту.
Будучи уверенной в том, что всё же смогу её подкупить, я уже договорилась с Тоддом, чтобы он за ней заехал. И это было не так-то просто сделать, у нас был очень трудный разговор. Сейчас я начинаю сомневаться.
– Наверное, я надену твою новую замшевую юбку.
– Я сама её ещё ни разу не надевала.
Но Джессика уже погружена в мой шкаф и извлекает оттуда юбку, а также пару чёрных ботинок и сумочку напоследок.
– Ты и сумку мою берёшь? Но там же мои вещи.
– Ничего страшного, – отвечает Джессика, запихивая кучу вещей обратно в мой шкаф. – Я потом все сложу. Ну, ладно, пока. – И она уходит.
Почему она так суетилась из-за вечеринки, на которую ей плевать? Я знаю ответ: Джессика всегда должна быть в центре внимания. Даже если это будут какие-то маленькие и толстые люди.
***
Или она ошибалась? Вдруг Джес суетилась так из-за «свидания» с Тоддом?
Тогда они впервые пошли куда-то вместе, без Элизабет. И потом Джессика долго ещё не переставала жаловаться, как ей невыносимо бывать с Тоддом без Элизабет. И больше такого не повторялось.
Насколько ей было известно.
Но после того случая, ей помнилось, отношения между сестрой и Тоддом стали еще хуже. Кажется, Джессика не сказала о нём ни единого хорошего слова.
«По-моему, леди слишком сильно возражает».[8]
Элизабет попыталась вспомнить другие подобные случаи, но ничего не приходило в голову. Они с Тоддом были вместе в тот год и еще четыре после. Но ничего необычного не происходило.
Ну, может быть, немного. Выпускной год был странным. Окончание беззаботных школьных дней и начало взрослой жизни в огромном мире, полном опасностей. Всем было немного страшно. Они оба были чересчур заняты своими планами на будущее, хотя никогда не ссорились из-за этого. К тому же тот год оказался непростым для Тодда: они с Брюсом стали отдаляться друг от друга, а еще он поссорился с Уинстоном, но к ней это не имело никакого отношения. По крайней мере, так он утверждал, и у неё не было причин сомневаться.
Возможно, в том и была её ошибка: ей стоило больше в нём сомневаться. Эта мысль заставила Лиз вновь ощутить боль.
Что ей сделать, чтобы прошло это чувство?
Подставить другую щеку?
Подарить прощение?
За последние восемь месяцев Элизабет не приблизилась ни к одному из этих вариантов. Может быть, она смотрела не в ту сторону...
А если отомстить?
Это убрало бы металлический привкус разочарования, заменив его сладостью ликования.
Одна лишь эта мысль придавала ей сил.
Но как это сделать?
Не появиться на свадьбе?
Да уж, Элизабет, план никчёмный. Если бы она наложила на них страшное проклятие, и то было бы больше проку.
Хотя она и так проклинала их всё время, и очевидно, это не работало.
Как насчёт того, чтобы выйти замуж первой?
Нереально. За восемь месяцев она никого подходящего не нашла, а четырёх недель тем более будет недостаточно.
Но если бы она поторопилась, то могла бы вернуться домой с женихом.
Даже при всём её несчастье эта мысль заставила её улыбнуться. К сожалению, она видела подобное в одном кино. Только тот фильм был слишком милым, чтобы сравниться с тем, что довелось пережить ей. А пережила она самый ужасный и болезненный удар за всю свою жизнь. Болела у неё не только душа, болело и сердце – физически. Она ощущала это в своей груди. В первые месяцы, которые она провела в Нью-Йорке, ей было так плохо, что она даже собиралась обратиться к врачу. Но потом, спустя пару недель, когда она устроилась на новую работу, физическая боль начала проходить.
А вот горечь осталась и, кажется, не собиралась покидать её.
Элизабет чувствовала себя так, словно никогда не сможет сбросить этот тяжкий груз со своих плеч. Но и взваливать его на чужие плечи она не стала бы. Мысль о том, что ей так и придётся страдать остаток дней, была настолько омерзительна, что в её душе зарождалось настоящее желание отомстить.
Долгими бессонными ночами, хотела она того или нет, Элизабет снова и снова прокручивала в голове различные сценарии своих дальнейших действий. Они почти никогда не бывали полными; в них были начало и середина, но лишь изредка – окончание.
И не важно, что за история складывалась в её воображении, неизменным оставался один и тот же момент: Элизабет оказывается лицом к лицу с Джессикой и Тоддом. Это происходило на улице, или в родительском доме, или даже в безликих апартаментах в Нью-Йорке. Иногда она видела эти события в своих снах. Обстоятельства их встречи всегда были разные, но гнев, горечь – одинаковые, и полыхали они настолько жарко и неистово, что вполне могли испепелить обидчиков. Но довести дело до конца ей никогда не удавалось. Она будто ощущала внезапный толчок и обнаруживала себя в своей постели, одиноко уставившейся в темноту и охваченной невыразимой яростью.
Если бы кто-то мог заглянуть в её сознание, он был бы потрясён. Она больше не была той Элизабет, которую все знали. Гнев завладел ею настолько, что теперь она с трудом узнавала саму себя.
Она всегда считала себя добропорядочной, высоконравственной, сострадательной и – возможно, это несколько нескромно – одной из лучших женщин, которых она знала. Но нет. Когда вся эта боль обрушилась на неё, когда желание отомстить охватило все её мысли, она поняла, что в ней почти не осталось ничего добропорядочного и высоконравственного. А что до сострадания… Слава богу, никто не мог залезть в её мысли и увидеть все изощрённые пытки, которые она придумала для Тодда.
Тем не менее, все эти фантазии приносили лишь кратковременное облегчение. Она жаждала настоящей, грандиозной мести. Такой мести, которая заставила бы её прекратить наматывать сопли на кулак, выпрямить, наконец, гордо спину и почувствовать себя достаточно сильной, чтобы изгнать из себя всё унижение, которое она испытывала всякий раз при мысли о них.
Порой в её воображении сцены мести получались просто дикими. Одна из них, например, происходит в загородном клубе родителей. Начинает играть Свадебный марш, и Джессика, просто неземная в своем белом платье из тафты, появляется в дверях церкви, опираясь на руку отца. Затем она будто бы замирает, словно не решаясь сделать первый шаг. Тодд ждёт её у алтаря.
А чтобы Джессика из её воображения стала максимально реалистичной, Элизабет представляет, как сестра неподвижно стоит на входе до тех пор, пока всеобщее внимание не приковывается к ней. И лишь после этого ступает в зал.
И именно тогда она, Элизабет, незваный гость на этом празднике, появляется откуда ни возьмись и кричит в сторону предателей: «Вы подлые, жалкие, двуличные изменники!»
И всё. А потом бы она развернулась и ушла.
Да, это было бы ужасно. Они бы оба были задеты за живое и смущены. Но всё рано это не так жестоко, как их предательство.
Да, свадьба продолжилась бы, но она была бы очернена и опозорена навсегда, и это никогда бы не забылось. Об этом всегда говорили бы в Ласковой Долине. Это запятнало бы их жизни, как они когда-то запятнали её.
Глупо, но достаточно жестоко, чтобы Элизабет могла этим насладиться.
Хотя были и другие сценарии.
В одном из своих любимых Элизабет написала бы сестре письмо, описывая мельчайшие подробности их с Тоддом интимной жизни в те времена, когда он обманывал её с Джессикой. И это выглядело бы так, будто Тодд изменял Джессике с Элизабет.
Может, она бы многое приукрасила, зато удар бы получился мощным. Море слёз. И ещё больше детской глупости.
Или...
Другое письмо, где она рассказала бы обо всех ужасных вещах, которые Тодд говорил о Джессике в течение тех долгих лет. А их было много. Между ними произошла бы большая ссора, и Джессика была бы вся в слезах.
Джессика в слезах. Неужели это самое большее, на что она может рассчитывать? Нет, и этого недостаточно, чтобы отомстить за всё, что они сделали с ней.
Перебирая в голове все варианты отмщения, Элизабет, удовлетворённая, обычно отключалась до утра, однако просыпалась вновь несчастной. Она до сих пор не придумала идеального способа отомстить.
