из них. Он дает своему волнению следующее объяснение: «Невозможно думать только в состоянии свободы. Есть вещи, которые избавляют от этого. Когда вы читаете, вы отчуждены. Это позитивная форма отчуждения. Начать читать означает принять двойную форму отчуждения: книги и вкуса другого» (ибо книгу читают по чьему-то совету или потому, что она получила известность). Поэтому иногда приходится подчиниться авторитету книги. В его глазах Интернет представляет собой систему, которая сметает это обязательное отчуждение. Он приводит к отрывочному чтению текстов, в противоположность тому доверию, которое читатель оказывает автору, проводя свое время с его произведением, а также к возможности действовать на текст, изменять его, становясь таким образом его соавтором. Там, где кто-то обрадуется такому соавторству, Ален Финкелькраут бьет тревогу: вторжение в произведение суть оборотная сторона интернет-серфинга. Читать — это соглашаться потратить время на то, чтобы пройти по дороге автора, поэта, романиста или эссеиста, подчиниться ему, зная, что он может чему-то нас научить. «Драма заключается в том, что ничего нельзя изобрести назад. Мы свободны во всем, кроме возвращения вспять». Если бы было возможно, Ален Финкелькраут охотно бы «изобрел назад» Интернет, дистанционное управление телевизором и водный мотоцикл — шумный, загрязняющий природу! Его сарказм звучит как предупреждение: никто ни у кого совета не спрашивал, когда появился Интернет. Он развивается, и размышлять о последствиях его влияния начнут, как всегда, слишком поздно.
Угрожает ли что-либо авторитету произведения и художника? Действительно, Интернет отметает одно из преимуществ, которое нам давала книга: быть изданной означало быть посвященной. То есть заслуживающей определенного внимания. С тех пор как весь мир может писать, даже в пустоту, нас ожидает приговор быть погруженными во все более какофонический мир, откуда не вынырнет ни одно слово, которое будет служить
7. Детский государственный переворот
авторитетом! Если одинаково ценны все слова, то ни одно из них не обладает ценностью. Некоторые ратуют за радикальное запрещение Интернета в школе, чтобы поддержать это «асимметричное» отношение между учеником и произведением, с которым он сталкивается. Подобные речи, несомненно, слишком отдают иконоборчеством, чтобы быть широко освещенными СМИ, тем более что в излишне упрощенном виде они смогут трактоваться — иногда и небеспричинно — как простая реакция консерваторов на перемены. Роже Шартье 8, специалист по истории книги, напоминает, что появление печатного дела вызвало громы и молнии, которые странным образом резонируют сегодня. Были опасения, что демократизация письма приведет к появлению посредственных или даже вредных текстов. Так, на стыке XV— XVI веков, в Венеции, доминиканский монах Филипо ди Страта заявил, что печатное дело портит «тексты, введенные в обращение поспешным и лживым изданием [...], умы, распространяя аморальные и еретические тексты [...] и само знание, униженное самим фактом своего распространения среди невежд». Эту диатрибу он резюмировал блестящей формулировкой: «Перо — это девственница, а печать — шлюха». Сегодня все происходит так, словно распутница чудесным образом обрела девственность и позволила электронному письму выйти на панель вместо нее. В ожидании, пока последнее, в свою очередь, не преобразуется, чтобы заработать благородный статус и для себя.
Факт остается фактом: взрослые редко могут соперничать с молодежью в отношении новых технологических устройств. Но не будем совершать ошибок: новые технологии не подписывают смертный приговор авторитету. Если кризис авторитета существует, то его причина конечно же, гораздо более давняя. Тем более что, по мере
8 Roger Chartier, «Les Pratiques de l'ecrit» in Philippe Aries (sous la direction de Georges Duby), Histoire de la vieprivee, tome 3, Le Seuil. Cite par Nicole S. Morgan in Futuribles, № 213, octobre 1996.
