в игре, то есть придется начать сначала. Чтобы выйти победителем в поединке с Ларой Крофт, нужно по меньшей мере столько же терпения и настойчивости, сколько требуется для того, чтобы выучить стихотворение или таблицу умножения.
Игрок действует путем проб и ошибок — это активная экспериментаторская деятельность. Ребенку не нужно вспоминать уже приобретенные знания, чтобы применить их на практике, как это приходится делать со школьными упражнениями. Он сам должен конструировать свод игровых знаний своими попытками действия. «Когда имеешь дело с машиной, единственный способ прогресса заключается в том, чтобы пройти через этап ученичества», — объясняет терапевт. — Машина находится в вашем полном распоряжении, но вместе с тем она очень упряма: она никогда не устанет повторять игроку, что он ошибается, и именно ему приходится уступать, если он хочет победить ее. Игровой дух позволяет сделать приятным само понятие ученичества. Если у ребенка не получается, надо объяснить ему, что это вовсе не так ужасно, и постараться понять вместе с ним причины его поражения. Это расследование поможет ему мало-помалу освободиться от психоза проигрыша».
Игра обязывает ребенка к постоянной инициативе, к решению череды проблем, которые логически сменяют друг друга, что позволяет ему в каждый момент игры осознавать важность и обоснованность своего выбора. Таким образом он приближается к миру взрослых, к миру, где он один будет ответственен за свои решения и где никто не сможет преуспеть за него. Он получает ключи к своему успеху.
И все же игры — это не панацея. Эвелин Эстер Габриэль не использует их со всеми детьми, которые попадают к ней на лечение. «Необходимо, чтобы их психическое пространство было достаточно развито, чтобы они уже освоили пространственные (право, лево, верх, низ...) и временные ориентиры». И если малышам, начиная с шести лет, предлагается поиграть в «Супер Марио» или
2. IQ как дважды два
его эквивалент — игру в платформу, где герой должен бегать, прыгать, бросать и собирать предметы, — то более старшим, начиная с девяти-десяти лет, дается право на экшн-игры, вроде Tomb Raider. Терапевт избегает игр-стратегий, слишком оторванных от повседневной жизни детей.
Смысл и чувства, воплощенные на экране, — лишение, опасность, дуэль, тайна... — соотносятся с психическим состоянием каждого ребенка. Видеоигры не являются простой сменой картинок, на которые нужно внимательно смотреть и реагировать; они обладают символическим и чудесным измерением, поражающим аффективное воображение ребенка. «Блуждания по лабиринту, населенному драконами, в поисках принцессы может напомнить мальчику о болезненных отношениях, сложившихся у него с собственной матерью». Дети из ZEP * часто предпочитают ситуации с насилием, «может быть, потому, что они больше похожи на их собственную жизнь», считает терапевт. Нечего и говорить, что выбранные ей приключенческие игры никогда не бывают очень жестокими и, уж конечно, не кровавыми: «Предложение ребенку стрелять во все, что шевелится, несомненно может укрепить его видение мира, кишащего врагами», — говорит она. Иначе говоря, «да» роскошной и симпатичной Ларе Крофт и «нет» супержестокому и наводящему ужас Кармагеддону?** «Очевидно, что мы не используем игры, известные своей жестокостью! Тем не менее приключенческие игры, требующие небольшой дозы агрессивности, достаточно интересны: они также помогают психологу лучше узнать ребенка, а ребенку — познать самого себя. Они позволяют увидеть его импульсы, сказать ему, что в игре он может сделать это движение или поступить так-то и это обойдется без последствий, но ты и в жизни захочешь, чтобы все так и было?»
* Zone d'education prioritaire — Зона приоритетного воспитания. Как правило, это неблагополучные городские окраины. ** См. описание игры в главе 4: «Рембо Нинтендо».
