Предисловие ................................................................................................... 3 13 страница

В отношении моделей также правомерно рассматривать вопрос об их истинности не только с точки зрения результата, т. е. соответствия полученной структуры модели объекту, но и с точки зрения согласия с теми или иными правилами построе­ния моделей. В связи с этим следует различать подход к моде-

⁸ В то время как, например, в производственном процессе модоль первична по отношению ко всей продукции, которая выпускается по ее образцу. Выходя здесь из области гносеологии, мы, естественно, теряем право пользоваться для обозначения этих отношений гносеологическими категориями, в том числе понятием об истинности.

лям теории подобия и теории моделирования. Если теория по­добия ставит и решает вопросы о том, существует ли подобие между моделью и моделируемым явлением⁹ и в чем это подобие состоит, то теория моделирования ставит и решает вопрос о том, по каким правилам необходимо строить модели, чтобы они были подобными изучаемым объектам и в этом смысле были истин­ными. И здесь, как и в случае логических правил, правила моде­лирования не являются произвольными или конвенциональными. Они, как было показано выше, отвечают полностью законам при­роды, законам объективного мира разной степени общности.

Истинность моделей в свете учения об объективной, абсолютной и относительной истине

Если истинность модели состоит в соответствии ее структуры, в вышеуказанных рамках, с изучаемым объектом, то вполне за­конно ввести и рассмотреть понятие объективной истинности мо­делей. Это понятие имеет особое значение для класса мысленных моделей, поскольку и они представляют собой в качестве обра­зов субъективные образы объективного мира. Поэтому важно на­метить путь не только отделения истинных образов от ложных, но и различения субъективного и объективного в моделях.

Важность такой постановки вопроса в значительной степени определяется для философского анализа тем, что многочислен­ные авторы, пишущие по философским вопросам моделирования с идеалистических позиций, приходят к отрицанию объективного значения и объективной истинности моделей. (В этой связи речь будет идти преимущественно о мысленных моделях). Выше мы видели, что собственно к этому в конечном счете сводится общая гносеологическая оценка моделей, даваемая гносеологами раз­личных школ и направлений идеалистической философии. И это естественно, ибо враждебность к теории отражения, только с по­зиций которой можно дать правильное решение вопроса об объ­ективной истинности моделей, одинаково присуща и позитиви­стам, и томистам, и кантианцам, и другим идеалистам. Среди этих направлений существует одно, которое паразитирует осо­бенно сильно на наличии определенных элементов условности, произвольности, субъективности, присущих нашему знанию, ис­пользуя это обстоятельство для полного отказа от объектив­ности знания, от объективной истинности любой его формы. Речь идет о фикционализме, философии «als ob» Г. Файхингера, воз­никшей еще в конце XIX в.

⁹ Вообще говоря, теория подобия рассматривает условия подобия между любыми физическими явлениями и процессами. Но поскольку мы здесь рассматриваем модель, и притом с гносеологической точки зрения, то ограничиваемся частным случаем подобия — подобием между моделью и оригиналом.

Развивая свою философскую концепцию, отправляясь от Канта и освобождая философию последнего от элементов мате­риализма, Файхингер пытался фактически в своей концепции дать синтез идей кантианства (дуализм чувственного и рассу­дочного) , прагматизма (инструментальное понимание истины) и позитивизма. С этих позиций он специально подчеркивает свою вражду к теории отражения. «Весь мир представлений в целом не предназначен быть отражением действительности — это совер­шенно невозможная задача — а является инструментом для более легкой ориентировки в нем».¹⁰ Не желая признать, что успеш­ная ориентировка в окружающей среде возможна только на ос­нове ее правильного отражения, Файхингер отрицает возмож­ность отражения не только для чувственного познания, но и для теоретического мышления. Гарантии того, что мышление выпол­няет свою цель, даются, по его словам, «не согласием с восприня­тым „объективным бытием", которое нам ведь никогда непосред­ственно не бывает доступным, и, следовательно, не теоретиче­ским отражением внешнего мира в зеркале сознания и, стало быть, также не теоретическим сравнением логических результатов с объективными вещами», *а возможностью практически исполь­зовать результаты расчетов «и целесообразно осуществить наши волевые мотивы согласно директивам логических форм».¹¹ Толкуя критерий практики в субъективном, прагматическом смысле, Файхингер использует этот критерий против теории отражения, отрицая объективную истину.

Все структуры, которые создаются в сознании в виде совокуп­ностей представлений (Vorstellungsgebilde) или логических по­строений представляют собой не образы, а фикции. Эти фикции, которыми оперирует мышление для достижения определенных практических целей, представляют собой образования, «которые не только противоречат действительности, но противоречивы сами по себе».¹² Фикциями оказываются не только создания ре­лигиозной фантазии, не только произведения искусства, но и продукты научного мышления — математические понятия точки, прямой, физические понятия атома, биологические, экономиче­ские, юридические и другие научные понятия. К числу подобных фикций Файхингер относит схематические фикции — простые модели, которые, по его словам, содержат существенное, взятое из действительности, но в значительно более простой и чистой форме.

Нужно сказать, что его рассуждения о схемах и моделях не лишены интереса и значительности, особенно когда он подчер­кивает, что в схемах и моделях сохраняется «остов, так сказать,

¹⁰ Н. V a i h i n g e r. Die Philosophie des Als ok Leipzig, 1922, SS. 14—15.

¹¹ Там же, стр. 4.

¹² Там же, стр. 15.

один лишь скелет определенного комплекса и мысленное реше­ние проводится на этом голом образе, с которого совлечены одеяния действительности (der vollen Wirklichkeit entkleideten Bilde)».¹³ Вызывает только немалое удивление то обстоятельство, что Файхингер говорит об образах и действительности и в то же время отрицает материальный мир и возможность его отражения в познании. Но было бы неправильным видеть здесь уступку материализму. «Действительность» и «образ» — это слова, в кото­рые Файхингер вкладывает совсем иной смысл. «Действитель­ность» в его словаре — это данное, а «образ» — фикция. Поэтому в образе-схеме, модели нет никакой объективности, в нем все субъективно. «Здесь формируется абстрактно субъективная структура представлений, чтобы на ней вместо очень сложной и запутанной действительности произвести теоретические рас­четы».¹⁴ Файхингер не хочет понять, что предпосылкой успеш­ности и даже возможности этой процедуры расчета сложной ситуации на ее простой модели является допущение, признание того, что в модели отражается объективная структура предмета исследования, что между моделью и предметом имеется хотя бы частичный изоморфизм. У Файхингера же, с одной стороны, хаос ощущений (данное), с другой — различного рода фикции, кото­рые целиком субъективны.

В этой связи необходимо заметить, что часто употребляемое при мысленном моделировании выражение «как будто» (als ob) имеет чаще всего не тот смысл, который использует Файхингер для проповеди фиктивности моделей и других познавательных образов или форм. Когда, пользуясь моделью, мы говорим «как будто» или «как если бы», мы имеем в виду сходство модели и оригинала, доступность и понятность модели и возможность пу­тем сопоставления оригинала с его моделью сделать тем самым понятными процессы, происходящие в оригинале, или теорию, формально описывающую эти процессы. Здесь выражение «als ob» теряет свой агностический смысл, придаваемый ему Файхин-гером.

Конечно, в познании вообще и в особенности при построении мысленных моделей существует и относительный произвол, со­стоящий в некоторой свободе оперирования образами; возможно даже допущение несвойственных природе в таком точно виде, как в модели, ситуаций (например, идея о виртуальных перехо­дах, виртуальных частицах в физике и т. п.), но на основе прин­ципа отражения. Наука знает ряд условных приемов, состоящих в некотором отходе от действительности с целью ее более глубо­кого и полного познания в конечном счете, в целом. Поэтому критика фикционализма в философии не означает запрета ис-

¹³ Там же,, стр. 24.

¹⁴ Там же.

пользовать в известных границах фиктивные образы в научном познании.

Критикуя фикционализм, необходимо показать, что гносеоло­гическим источником отрицания объективной истинности науч­ных знаний вообще и мысленных моделей в частности является раздувание, преувеличение элементов условности, произвольности, элементов фикции, имеющихся в процессе познания и при по­строении моделей. Однако это совсем не означает, что наличие в нашем знании известных элементов субъективности, произволь­ности, условности и даже иногда и фиктивности тем самым уже исключает всякое объективное содержание и, следовательно, объективную истинность такого знания. Напротив, часто эти эле­менты произвольности, условности, фиктивности являются вспо­могательными средствами и способами выражения и достижения объективной истины. Это справедливо и по отношению к моде­лям, и история физики полна примеров, подтверждающих это положение.

После того, как Ампер объяснил природу магнетизма круго­выми токами, образующими магнитное поле, и эти абстрактные круговые токи были обнаружены реально в виде движения электронов в атомах, молекулах, атомных группах, полностью отпала гипотеза Кулона о существовании элементарных магнит­ных зарядов, воплощенная в соответствующей модели. Согласно модели Кулона, намагниченный кусок железа состоит из упоря­доченных элементарных магнитиков. И хотя эта модель оказа­лась неудовлетворительной, так как она не согласовывалась с явлениями диамагнетизма, и даже попросту неверной, так как реально существуют не магнитные заряды, а магнитные свойства круговых токов в атомах и молекулах, тем не менее иногда для облегчения расчетов бывает удобно заменить систему электри­ческих токов фиктивными, воображаемыми магнитными полю­сами, взаимодействующими по закону Кулона. Такое использо­вание фиктивных образов возможно потому, что даже в них со­держится элемент сходства с действительностью (например, сходство «элементарного магнитика» с магнитным полем атома), что и дает право в ограниченных, в частности в расчетных, целях пользоваться и некоторыми фиктивными образами и моделями, изображая, например, спин в виде вращающегося вокруг оси за­ряда и т. п. Наличие элемента сходства фиктивной модели с действительностью придает даже таким моделям объективное значение.

Все это говорит о том, что применительно к моделям вполне оправдана постановка вопроса об объективной истине.

По В. И. Ленину,¹⁵ существование объективной истины рав­носильно наличию в соответствующих человеческих представле-

¹⁵ См.: В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 18, стр. 123.

ниях такого содержания, которое не зависит от субъекта, не за­висит ни от человека, ни от человечества. Имеется ли в научных моделях такое содержание, несмотря на наличие в них относи­тельного произвола, условности, фиктивности, фантазии и других элементов субъективности? Безусловно. Несмотря на то что мо­дели создаются людьми, несмотря на то что в процессе их по­строения используются различные виды психической деятельности и психические способности познающего субъекта (анализ и син­тез, отвлечение, идеализация, творческое воображение, фантазия и т. п.) и несмотря на то, наконец, что мысленные модели су­ществуют лишь как психические образы в сознании отдельных индивидов, тем не менее в них имеется такое содержание, кото­рое не зависит от человека. И это содержание, являясь объектив­ной истиной, определяет научный познавательный характер моделей в противоположность ненаучным, грубо фантастическим образам религиозного сознания.

Признание объективной истинности научных моделей яв­ляется необходимым условием, предпосылкой научного исследо­вания. Отрицание объективной истинности моделей несовместимо с наукой и превращает построение моделей в забаву праздного ума. Это очень хорошо выразил М. Борн в своей полемике с операционалистом Г. Динглем и позитивистом Г. Маргенау, отрицающими объективную истинность любой формы человече­ских знаний. «В действительности дело обстоит совсем иначе. Все великие открытия в экспериментальной физике обязаны интуиции людей, откровенно использовавших модели, которые для них были не продуктами их фантазии, а представителями реальных вещей. Как бы мог работать экспериментатор и как бы мог он общаться со своими сотрудниками и современниками, если бы он не использовал модели, которые составляются из ча­стиц (электронов, фотонов, нуклонов, нейтронов), полей и волн — понятий, которые теперь осуждаются как несущественные и бесполезные?».¹⁶

Установить объективную истинность моделей, которыми опе­рирует наука, а значит разобрать все ее конкретные модели под углом зрения наличия в них содержания, не зависящего от их творцов, — задача явно невыполнимая. Мы поэтому ограничимся примерами, имеющими значение типических случаев.

Моделирование молекулярного движения в газах в образах упругих шариков, движущихся в разных направлениях, сталки­вающихся друг с другом и со стенками сосуда и т. д., при всей ме­ханистичности, условности и идеализированности такой картины содержало объективную истину, состоявшую в том, что беспоря­дочное движение, моделируемое подобным образом, объективно

М. Борн. Физика в жизни моего поколения. ИЛ, М., 1963, стр. 269.

существует и обнаруживается в эксперименте и наблюдении (брауновское движение, диффузия и т. д.).

Волновая модель электрона при всей условности этого образа содержит объективную истину, поскольку отображает свойства, существующие независимо от наблюдателя и обнаруживаемые в эксперименте (опыты с дифракцией и интерференцией элек­тронов).

Корпускулярная модель электрона также является объектив­ной истиной, поскольку отражает другие свойства электронов, их дискретность, существующую независимо от наблюдателя и обна­руживаемую также в эксперименте.

Из последних двух примеров следует, между прочим, что мо­жет быть несколько объективно истинных моделей, относящихся к одному и тому же объекту и противоречащих друг другу, по­тому что соответствующие свойства объективно противоречат друг другу. Так как модель, взятая из области макроскопиче­ских явлений, не дает возможности естественным образом совмес­тить в ней эти противоположные свойства, то приходится при их модельном представлении пользоваться дополнительными мо­делями.

Возможность и необходимость построения противоречащих друг другу макроскопических моделей, например волновой и кор­пускулярной моделей микрообъекта, является не признаком лож­ности этих моделей, а скорее выражением диалектического ха­рактера микрообъекта. Каждая из таких взаимоисключающих и дополняющих друг друга моделей является объективно истинной, отражая независимо от сознания наблюдателя проявляющиеся свойства микрообъектов, объективно фиксируемые в различных экспериментах.

Вслед за положительным ответом на вопрос об объективной истинности моделей возникает сразу же вопрос о том, могут ли модели, выражающие объективную истину, выразить ее сразу целиком, безусловно, абсолютно или же только приблизительно, относительно? Этот вопрос представляет собой конкретизацию применительно к моделям общей постановки вопроса В. И. Ле­нина о соотношении истины абсолютной и относительной. Ответ на этот вопрос в принципе, в общем виде, определяется диалекти­ческим характером процесса познания в целом, диалектическим единством абсолютного и относительного в познании, и он доста­точно хорошо известен. Однако в случае моделей этот общий ответ приобретает некоторую специфику.

Эта специфика проистекает прежде всего из того обстоятель­ства, что имеется существенная разница в отношении возмож­ностей отображения действительности между познанием в целом и каждым отдельным средством или способом познания. Так, если мы утверждаем, что в целом наше познание неограниченно, абсо­лютно, «суверенно», то этого нельзя сказать заранее о той или

иной его форме, а следовательно, и о такой форме, как модель, без специального рассмотрения.

При таком же рассмотрении оказывается, что ни одна модель _как таковая не может претендовать в целом на то, чтобы счи­таться выражением абсолютной истины. Это вытекает из следую­щих соображений. Создание абсолютной модели означало бы осу­ществление в модели полного изоморфизма, изоморфизма на всех уровнях между моделью и объектом, что невозможно вследствие бесконечности материи «вглубь». Кроме того, это противоречит одной из основных функций модели — быть средством идеализа­ции, упрощения сложного объекта. Абсолютно истинная модель, т. е. модель с полным изоморфизмом, практически означала бы воспроизведение объекта во всех деталях, построение второго экземпляра этого объекта. Но это было бы уже не процессом мо­делирования, не формой или способом полученного познания, а производством соответствующих предметов. Хотя познание и производство связаны друг с другом, это все же разные вещи.

Невозможность построения абсолютно истинной модели свя­зана и с тем обстоятельством, что, как правило, модели являются макроскопическими образованиями, не позволяющими в силу ка­чественных отличий закономерностей макромира и «негеоцентри­ческих» миров (в частности, микромира) воспроизводить неогра­ниченно точно специфику явлений, происходящих в этих мирах.

Следовательно, ни одну, даже самую совершенную и адекват­ную модель нельзя рассматривать как выражение абсолютной истины даже в рамках познания некоторой ограниченной области. Но вместе с тем такая модель не является выражением только относительной истины. Как и в более общем случае, адекватная модель есть выражение истины и относительной, и абсолютной, и условной, и безусловной в диалектическом единстве этих проти­воположных моментов.

Модель является выражением относительной истины потому, что: 1) каждая модель является временной, преходящей, отра­жающей лишь исторически определенную ступень проникновения познания в объективную структуру и закономерности развития мира; 2) каждая модель неизбежно является односторонней, ча­стичной в силу тех отвлечений и упрощений, которые при ее по­мощи реализуются; 3) многие модели относятся к объекту на основе аналогии, предполагающей различие в «физической при­роде» элементов модели и объекта; 4) вследствие последнего обстоятельства и в особенности в связи с использованием знаков и символов во многих моделях значителен элемент условности, и, наконец, 5) в некоторых моделях допускаются элементы от­хода от действительности, элементы научной фантазии, а следо­вательно, некоторые элементы фиктивности.

Модель может быть выражением абсолютной истины потому, что в определенных границах ее соответствие « оригиналом мо-

16 В. А. Штофф 241

жет быть настолько полным, что соответствующие ее характе­ристики или элементы сохраняются без изменений во всех дру­гих более развитых, более точных, еще более адекватных моделях.

Невозможность построения абсолютно истинной модели и не­обходимость ограничиваться всегда лишь относительно истин­ными моделями не означают, что в моделях не могут содержаться, несмотря на их' временный, преходящий, условный и даже иногда фантастический или фиктивный характер, зерна абсолютной истины, элементы безусловного сходства с объектом. Так, во всех атомных моделях, несмотря на колоссальные изменения, которые внесены были в модель атома за время существования атомизма, сохранилось как момент абсолютной истины представление о дискретности, прерывности в строении материи. И хотя совре­менные атомные модели, а также модели элементарных частиц отличаются учетом непрерывных (волновых, полевых) свойств материи, существующий в них момент прерывности, «квантован-ности» есть элемент их абсолютной истинности.

Диалектическое единство абсолютного и относительного в мо­дели выражается не только на каждой отдельной ступени позна­ния и в каждой отдельной модели, рассматриваемой статически как данная или существующая в определенный момент структура. Это единство обнаруживается достаточно ясно, если взглянуть на процесс развития моделей, их выдвижения, изучения, экспери­ментальной проверки, последующего уточнения или изменения и, наконец, смены одной модели другой.

На первый взгляд может показаться, что история научного знания сопровождается постоянным выдвижением одних моделей и последующей заменой другими, причем ни одна из них не ока­зывается в силу этого истинной. Действительно, каждый новый шаг в познании приводит к выяснению неадекватности старых моделей и замене их новыми, а иногда даже к полному отказу от старых моделей. Пожалуй, наиболее яркими примерами такого полного крушения старых моделей является судьба геоцентриче­ской модели Птолемея и классических моделей эфира. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что даже в подобных случаях некоторые моменты или идеи, воплощенные в старых моделях, не исчезают безвозвратно вместе с гибелью в целом отарой системы, а находят свое место и получают новую жизнь в моделях более совершенных, более адекватных, выражающих новую, более высокую ступень познания. Но это происходит тогда, когда в старых моделях при их общей неадекватности от­дельные элементы или части более или менее верно воспроизво­дят соответствующие стороны объекта. Так, например, хотя Коперник отбросил как ложную планетарную модель Птолемея, в которой планеты описывали крайне сложные движения по ди-ферентам и эпициклам, однако общая идея объяснения регуляр­ности видимого положения планет на основе представления

₀ движении по круговым (точнее, эллиптическим) орбитам сохра­нилась и в гелиоцентрической модели, хотя на совершенно дру­гой основе.

Нечто подобное можно заметить в судьбе моделей эфира. Хотя многочисленные механические модели эфира, разрабаты­вавшиеся для различных случаев Максвеллом, В. Томсоном, Мак Кэллахом, Гельмгольцем, Кирхгофом, Фицджеральдом и др.,¹⁷ ока­зались ложными прежде всего потому, что в действительности реального эфира не оказалось, тем не менее некоторые идеи, воплощенные в этих моделях, были правильными и соответствую­щие модельные представления были применены в более подходя­щих случаях: например, модельные представления о связи вра­щательного движения с магнитным полем.

Модельный эксперимент как критерий истинности теории

В заключение остановимся еще на одном важном аспекте проблемы, освещающем роль моделирования в установлении истинности той или иной формы теоретического знания (аксиома­тической теории, гипотезы и т. д.). Отчасти эта сторона вопроса уже затрагивалась нами в связи с рассмотрением модели как средства интерпретации теории, ведущего к выяснению возмож­ности существования в объективном мире отношений или зако­номерностей, сформулированных в исходной теории.

Здесь мы рассмотрим роль модели не только как орудия по­исков возможных реализаций теории, но и как орудия проверки того, действительно ли существуют такие связи, отношения, структуры, закономерности, которые формулируются в данной теории и выполняются в мысленной модели. Но в такой роли выступает уже не мысленная, а вещественная, материальная модель.

В отличие от воображаемой, идеальной модели материальная модель существует объективно и, будучи действующей, работает по объективным законам природы с присущей им необходи­мостью. Поэтому, если модель построена так, что в ней выпол­няются все требования, условия, теоремы проверяемой теории или гипотезы, то ее успешная работа есть практическое доказа­тельство истинности теории, и не только формальной, но и в из­вестных границах содержательной истинности. И если мыслен­ные модели, в которых выполняются аксиомы и теоремы теории, являются средством установления логической непротиворечи­вости, полноты и независимости аксиом теории, то работа модели, в которой воплощены принципы теории, есть уже часть экспери­ментального доказательства истинности этой теории по содержа-

. ¹⁷ См.: Е. Whittaker. A history of the theories of aether and electri­city. London, 1951, pp. 240-303.

16* 243

г

нию в той мере, в какой это содержание является сходным в тео­рии и модели.

Эту роль материальных моделей, успешное функциониро­вание которых может рассматриваться в известной мере как объективный критерий истины («в известной мере» потому, что модельный эксперимент полностью не заменяет, конечно, прямого эксперимента и производства), превосходно очертил проф. Н. А. Бернштейн в своем предисловии к русскому изданию работ симпозиума по моделям и аналогиям в биологии.

Он обращает внимание на то, что, пока знания не выходят за пределы качественного описания явлений, часто отсутствует умение найти способ количественной проверки, будет ли данная качественная модель, придуманная тем или иным автором, функционировать так же, как и отображаемый ее прототип. В этой связи Н. А. Бернштейн приводит чрезвычайно поучитель­ный пример подобной непростительной для крупного ученого ошибки, которую допустил Гельмгольц в своей резонансной тео­рии слуха, не рассчитав количественно и не проверив возмож­ность резонанса в органах слуха. .(Нужно заметить, — то, что у Гельмгольца являлось отдельным промахом, было типичным для целого периода развития науки, когда в силу неразработан­ности количественных методов экспериментальное моделирова­ние было невозможным и дело ограничивалось главным образом построением качественных моделей).

■«Во всех подобных случаях, — отмечает Н. А. Бернштейн, — математически безукоризненная концептуальная модель, а еще более наглядно вещественный аналог сразу изобличает недоду­манную до конца концепцию. В мышлении человека всегда суще­ствует известный неосознанный произвол, при наличии которого горячая внутренняя убежденность автора способна побудить его принять желаемое за действительное. Но уж модель, оформлен­ная как программа для цифровой машины или как электронный аналог, не поддается никаким попыткам уговорить или переубе­дить ее в чем-либо таком, что несогласно с ее структурой. Мо­дель неукоснительно работает по объективным законам природы или столь же прочно установленным законам математических отношений и поэтому служит требовательным и непреоборимым критерием того, может ли данная предполагаемая концепция правильно отобразить прототип или нет».¹⁸

В практику, служащую в общем критерием истинности на­ших знаний в целом, нужно включить построение вещественных моделей и экспериментальное изучение их работы как важное средство (конечно, не заменяющее полностью и не исключающее

¹⁸ Моделирование в биологии. Под ред. и с предисловием чл.-корр. АМН СССР проф. Н. А. Бернштейна. ИЛ, М., 1963, стр. 8—9.

других видов практики) практической проверки истинности мыс­ленных моделей.

Этот тезис требует разъяснения. Тот факт, что исследование мысленных моделей является особой формой эксперимента, был уже установлен выше. Было выяснено также и существенное отличие модельного эксперимента от обычного, прямого экспери­мента, состоящее в том, что в модельном эксперименте исследо­вание имеет дело не непосредственно с объектом изучения, а с его заместителем, что накладывает определенный отпечаток на познавательное значение и ценность результатов такого эксперимента. В связи с проблемой истины возникает вопрос о том, в какой мере можно считать результаты модельного эксперимента критерием истины. Истинность чего может под­твердить или доказать модельный эксперимент?

Разумеется, вопрос касается истинности не тех теорий, ко­торые были использованы при построении самой модели, а тех гипотез или теорий, которые относятся к сущности натурного объекта изучения, находящегося с моделью в определенных от­ношениях соответствия. Что же касается первых, то по отноше­нию к ним успешное функционирование модели является их прямым экспериментальным подтверждением. Так, например, успешная работа таких моделей-автоматов, как «мышь» К. Шен­нона, «черепаха» Г. Уолтера и других, более сложных киберне­тических устройств, явилась практическим подтверждением принципов самой кибернетики, теории информации, теории авто­матического регулирования и ряда логических, математических и физических теорий. Но вместе с тем поведение подобных авто­матов является в какой-то степени подтверждением физиологи­ческой теории условных рефлексов, относящейся не к дея­тельности модели, а к высшей нервной деятельности живых организмов. Говоря о том, что модельные эксперименты могут в известной мере рассматриваться как критерии истинности, мы имеем в виду ситуацию, характерную для последнего случая, а не для первого. Следовательно, необходимо ясное понимание и чет­кое выражение того факта, что специфика модельного экспери­мента как критерия истины заключается в косвенной (опосредо­ванной моделью) проверке теории, относящейся уже не к самой модели, а к сущности натурного объекта. Отсюда можно заклю­чить (учитывая характер выводов, получаемых из изучения материальных моделей), что модельный эксперимент является критерием не столько достоверности теории, сколько вероятности того, что данная теория истинна применительно к моделируемому объекту.