Жестко выступил Шолохов. Он назвал нашим бедствием серый поток бесцветной, посредственной литературы, который в последние годы наводняет наш рынок. Аплодисменты. Очень талантливыми Шолохов называет произведения, принадлежащие перу Фадеева, Федина, Павленко, Гладкого, Паустовского, Твардовского, Олеся Гончара, Виктора Некрасова. Отнюдь неравноценны. Наряду с приличными произведениями и всякий мусор перечислялся. Но выбирать было особо не из чего. Но тем не менее это противопоставлялось произведениям, которые, по словам Шолохова, можно было смело назвать «литературными выкидышами». Оратор поддержал ранее выступившего В. Овечкина в вопросе о системе присуждения премий, когда многократными лауреатами неожиданно для всех до того, как успеет высказаться критика, оказываются люди, совершенно этого недостойные. «Нет, товарищи писатели! – восклицал Шолохов. – Давайте лучше блистать книгами, а не медалями». Бурные аплодисменты. Сам Шолохов не блистал медалями, потому что книгами не блистал, да? Уже он практически кончился. Ну, вероятно, в связи с тем, что сделавший доклад о прозе К. Симонов с 1942 по 1950 г. получил аж 6 Сталинских премий, Шолохов остановился на этой фигуре: признал Симонова талантливым, но заявил о его нежелании отдать произведению всего себя. Чему могут научиться у Симонова молодые писатели? «Разве только скорописи, и совершенно не обязательному для писателя умению дипломатического маневрирования». Последний его роман «Товарищи по оружию» Шолохов охарактеризовал так: «С виду все гладко, все на месте, а дочитаешь до конца, - и создается такое впечатление, как будто тебя, голодного, пригласили на званый обед и угостили тюрей, да и то не досыта. И досадно тебе, и голодно, и в душе проклинаешь скрягу-хозяина». Помните, на семинарах мы уже говорили, что Александр Макаров спорил с этим высказыванием Шолохова, доказывая, что это подход неадекватный к характеру творчества Симонова. При чем здесь званый обед? Могли бы пригласить и просто на умную беседу.
Шолохов не первым критиковал «Товарищей по оружию» Симонова. Тот же Овечкин перечислил ряд запоминающихся произведений, в том числе Н. Островского и Макаренко, но он сказал о романе Симонова: «Еще типографская краска не высохла, а уже что-то тускнеет в памяти персонажей». Хотя Шолохов в своем выступлении провозглашал, что сердца советских писателей принадлежат партии (он выступил в этом смысле как раз очень официозно); он сказал: «Наши враги за рубежом говорят, что мы пишем по указке нашей партии? Дело обстоит несколько иначе. Мы пишем по указке нашего сердца, а сердца наши принадлежат нашей родной коммунистической партии». Так вот, несмотря на эту его оговорку, Федор Гладков назвал здесь Шолохова «непартийный по духу и ???». А Мерзот Урсун-задэ, который увековечен в песне Анатолия Кима («В Коктебеле, в Коктебеле…»), также говорил: «Я не согласен с высказыванием Шолохова на съезде, в котором он представил нашу литературу как состоящую в основном из серых слабеньких произведений. Мы не отрицаем, что в какой-то степени ниши литература засорена серенькими сочинениями, но это не может затмить десятки, сотни талантливых произведений, составляющих сокровищницу советской литературы». Аплодисменты. Хлопали и тому, и другому. Естественно, у каждого были свои союзники. По сути и Овечкин после своего основного выступления, когда азербайджанец Мирза Ибрагимов потребовал от него прямо проявить свое отношение к статье Владимира Померанцева «Об искренности в литературе», где Овечкин противопоставлялся по сути всей стандартной литературе. Так вот, в дополнительной справке Овечкин присоединился к этой же линии: «Я был бы круглым идиотом и Иваном, родства непомнящим, если бы противопоставлял себя великой советской литературе и не признавал в ней никого кроме себя, и потерял бы, хотя б в малой мере, правильное ощущение того очень скромного места, которое занимают в ней мои очерки и рассказы». Аплодисменты. Ну, действительно, его очерки и рассказы занимают, по большому счету, очень скромное место. Но то, что при этом уже подметил Померанцев, конечно же чести не делает. Против речи Шолохова высказался также Федин, но в памяти современников II съезда осталась прежде всего язвительная оценка Шолохова.
О критике на съезде было сказано очень много нелестного. Алексей Сурков заметил, что критике бы первой следовало заметить отрицательные явления бесконфликтников, но она выступила как одна из запевал: у нее нет умения анализировать содержание и форму, не всегда она смела и оперативна. Сурков осудил проработочные кампании, новорапповщину и левацкие крайности, а также нервирующую концепцию единого потока. А вместе с тем по-прежнему безоговорочно осуждались ОПОЯЗ, формалисты и школа Веселовского. Веселовский в период борьбы с космополитизмом был самой одиозной фигурой. Давно умерший литературовед и его последователи компаративисты были объявлены космополитами номер один. Их очень немногие осмеливались тогда защищать: защищали академик Шишмарев, Шкловский и профессор МГУ Г.Н. Поспелов (в этом смысле ему надо отдать должное). Космополитизм в докладе Суркова возводился к конструктивистам с их американизмом и к журналу «Литературный критик» с его литературным обозрением. К этому времени уже забыли, что именно в «Литературном критике» благодаря И. Лифшицу утверждался критерий народности. Теперь уже рассматривали его как журнал космополитический. Тут отрицательная оценка закрытому в 1940 г. критическому журналу при этом же давалась. В то же время Сурков выставил общее мнение создать журнал по вопросам теории и истории литературы. Так и задумывается этот журнал как «Вопросы теории и истории литературы». Выходить он стал с 1957 г., но вот с более кратким названием «Вопросы литературы», до сих пор выходит. Журнал литературоведческий и литературно-критический одновременно. Он был подчинен и Союзу писателей, как критический, и ИМЛИ Академии наук, как литературоведческий. Отметил Сурков и то, что еще не подытожил 37-летний опыт советской литературы, призвал к сближению писателей с Академией наук.
На II съезде, в отличие от I-го, был и специальный доклад «Об основных проблемах советской критики». Выступивший с ним Борис Рюриков, заявил, что серьезно возрос научный уровень литературоведения (это как раз тогда, когда он предельно упал J), возросло чувство историзма (хотя Симонов в своем докладе еще только призывал к тому, чтобы оно возросло, применительно к художественной литературе). Борьба с компаративистикой, сказал докладчик, имела в виду решение позитивной задачей: со всей глубиной раскрыть корни гениев литературы с породившим их народом, со страной, возрастившей их.
Истоки советской критики трактовались в виде двух потоков. Вот как от Жданова пошло, от его доклада «О журналах «Звезда» и «Ленинград» по отношению ко всей литературе: вместо «единопоточной» методологии, установившейся в 30е гг., - «двухпоточная». Это продолжалось. С одной стороны – линия Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Плеханова, Воровского, марксистских критиков начала века, с другой стороны – противостоящая ей критика эстетская, субъективистская, антидемократическая и антиобщественная, стоящая на позициях «чистого искусства»: это Дружинин, Аким Волынский, Ю. Айхенвальд, формалисты, Серапионовы братья и т.д. «К Воронскому, «Перевалу», формализму, эстетству тянутся нити от этой критики», - заявил Рюриков. Воронский, перевальцы еще не были реабилитированы. В связи с этим упомянуты были и недавние статьи Абрама Бурычева, Владимира Померанцева, Марка Щеглова. Выступая с позиции двух потоков, Рюриков не одобрял ее логического следствия, сближавшего ее с теорией единого потока, критикуемую им за внесоциальность, идеализацию, реакционную деятельность национального прошлого. «В юбилейной статье о книгах, - сказал Рюриков, - писатели похожи друг на друга, авторы говорят о них только хорошее; народность, демократизм, реализм становятся бессодержательными категориями».
Как и Сурков, Рюриков говорил о методологических трудностях изучения творчества народов СССР. Привел пример прозвучавшего в 1951 г. обвинения бурят-монгольского эпоса в феодально-ханском происхождении, в воспевании злодеяний Чингиз-хана, хотя этот эпос был написан за 300 лет до этих злодеяний. Ну, Рюриков не сказал, что подобного рода эпидемии должны были бросать тень на целые народности и имели для них в результате трагические последствия. Больше того, тут же, без аргументов, киргизскому эпосу «Манас» приписывалось уродующее влияние феодально-ханской идеологии. Обсуждались пантюркизм, паниранизм и тому подобные страшные вещи. «Манас» киргизы очень уважают, даже аэропорт в их столице Бишкеке называется Манас. Почему «Манас» подвергся критике – догадаться сейчас очень трудно. Я вот предполагаю почему: в одном из вариантов этого эпоса киргизы, значит, завоевывают Китай. Конечно, такого отродясь не было, но позволить себе такую идеологическую вольность наша официальная критика никак не могла: китайцы тогда были наши первые братья. Большая страна пошла по пути социализма, поэтому тогда говорили: успехи Советского Союза, Китая, других социалистических стран. Значит, Китай не относился к другим социалистическим странам – через запятую… Ближайшие были друзья. Нашего академика Дружинникова Сталин туда послал править труды Мао Цзэдуна: они так отличались идеологией пугачевщины, а тот послал править их в марксистском духе. Мао Цзэдун приезжал в Союз, Сталин выдержал его несколько часов в приемной, потом вышел и поговорил с ним. Ну, Мао был счастлив, что его наконец приняли. Когда он ушел, Сталин сказал: «Это редиска, сверху красная – внутри белая». Но пока был жив Сталин, Мао Цзэдун держался тихо-мирно, когда пришел Хрущев – тогда он стал, что называется, возникать. Подчиняться Хрущеву он уже не пожелал.
Приводились в докладе Рюрикова о критике и примеры вульгарно-социологических трактовок творчества русских писателей XIX века. Так, Рюриков назвал книгу «О Чехове» проректора Харьковского университета Гущина очень вульгарною. «Это ваша докторская диссертация, в которой Чехов не отличим от Салтыкова-Щедрина, и даже Маяковского как сатирика. Если по сюжету застревает в грязи тарантас, то это политическое бездорожье. Если становится темно, то это мрак реакции». Приведено высказывание критика Михаила Скерина об Алферове в журнале «Звезда» 1951 г.: после романа «Бруски» он получил за следующий роман Сталинскую премию 2-й степени, за следующий – 3-й степени, а за последний роман – не удостоился. «Эти факты, - цитирует Рюриков, - говорят сами за себя. Художественное мастерство писателя заметно снизилось».
Встречались, сообщает Рюриков, нападки на военные произведения за то, что солдаты и офицеры гибли, не всегда соблюдая Устав. Уставы корректировались жизнью и изменялись. Это еще давний спор, еще времен Отечественной войны, Ермилова с Симоновым. Осуждались прочие перегибы. Доклад был направлен против навязчивого морализирования и перестраховки, метод советской критики характеризовался как научный и реалистический – как социалистический реализм. Было сказано, что представление об этом методе в литературе не есть неизменное и неподвижное представление, оно меняется, развивается вместе с развитием литературы и искусства, эстетических теорий, а главное – с развитием самой жизни.
А между тем в книге Александра Мясникова о Горьком получалось, что Горький только иллюстрировал своим творчеством ленинские положения. Такая была методология: цитата из Ленина, а потом пример из Горького. Указав на это, Рюриков сделал оговорку, что книги Мясникова, Александра Волкова и других о Горьком послужили поводом для постановки вопроса о специфике искусства. Решительно выступив против иллюстративистского понимания искусства, Рюриков фактически заклеймил практику литературного критика, как «еретическую и эсерскую». А она-то была как раз анти-иллюстративистской.
В докладе говорилось, что содержание критических работ часто исчерпывается информационной задачей, что эта регистраторская критика не способна влиять ни на читателя, ни на писателя. «Нет анализа процессов развития, произведения оказываются одинокими, как столбы вдоль дороги». Это до сих пор справедливо по отношению к нашей истории литературы. Все наши учебники написаны по персоналиям, а развитие там жанров (хотя бы тем, проблем, системы персонажей, организации стиха хотя бы) – ничего такого в наших учебниках нет и в помине.
Нет у нас, говорит Рюриков, обзоров. Возможно, критики не хотели писать в январе, дожидаясь решения в марте-апреле, то есть присуждения Сталинских премий. О том же говорил на съезде Борис Лавренев, сообщивший, что взаимоотношения между драматургией и критикой ненормальные, что непоставленные пьесы почти никогда не рецензируют. Считается непреложным законом, что о пьесе подобает писать только в связи со спектаклем, и не ранее нескольких месяцев после премьеры, когда рассеется туман на начальственном небе и засверкает путеводной звездой номенклатурная точка зрения. Исключения делаются крайне редко: например, для лжеписателя Сурова, который не умея писать, умел отлично организовывать критику. «Вред, наносимый драматургии таким замедленным критическим ???, огромен, - говорил Лавренев, - и немало театральных неудач имеют корни в этой порочной практике». Сколько бы неудач могло быть предупреждение, если бы критика помнила недвусмысленное указание ЦК: в решении о репертуаре драматических театров, которое обязывало критиков быстро и своевременно откликаться в печати на новые пьесы и спектакли. Совершенно справедливое выступление по существу и ссылка на огромное постановление от 1946 г., которое требовало быстро и оперативно откликаться. Но при этом, в противоположность Корнейчуку, укорявшему в проповеди бесконфликтности главным образом критику, Лавренев сказал: «Первой и основной причиной неудач в отставании драматургии являются сами драматурги». Потому и утверждал, что теории бесконфликтности как таковой никогда и не было; была практика, которую пытались обосновать постфактум.
Среди мер по оживлению литературной критики Б. Рюриков предложил издание книг читательских писем. Эта идея так и не получила поддержки. Вообще, к проблеме читательских писем возвращались: например, Вл. Лакшин в 60е гг., но развития это не получило. Рюриков говорил, что большинство авторов писем об «оттепели» отрицательно отзывались о повести, и, вместе с тем, они высоко оценивали заслуги И. Эренбурга перед советской литературой. То есть критика тоже солому подстилает. То же самое было незадолго до того, когда снимали Твардовского с главного поста «Нового мира» (за публикацию статей Абрамова, Щеглова, Померанцева).
Рюриков сообщил, что сейчас сборники статей почти не выходят (в критических монографиях этот вопрос даже не поднимался). Насчет журналов Рюриков заметил: есть такие, как «Юрист и коммунальное хозяйство», «Холодильная техника» (а в 1954 г. бытовых холодильников не было почти еще), «Спиртовая промышленность» (вот этого как раз было достаточно: в любом буфете можно сто грамм было выпить, кто хотел - больше). А у литературоведов своего журнала нет, они вообще практически прекращают выступать в печати. В Москве из 230 критиков более-менее регулярно печатаются 90, в Ленинграде из 60 критиков – всего 6-7. Ну и понятно, почему в Ленинграде, да? Ленинград был совсем раздавлен постановлением «Журналы «Звезда» и «Ленинград». Около 50 московских критиков за несколько лет не опубликовали ни одной работы, критические кадры пополняются крайне бессистемно. В пример плохой работы с молодыми Рюриков привел случай со статьями М. Щеглова. О Щеглове также говорила Маргарита Алигер: «Молодежь в критике быстро оказывается в бездействии, стоит ей, в запале молодости, увлечься, загнуть, перехватить, что иногда бывает большим проявлением критического таланта, чем осторожничанье, лавирование, угодливость». То есть и Алигер, и Рюриков считали, что талантливого Щеглова надо было направить, помочь ему преодолеть чрезмерный критицизм и эстетские влияния. Ну, слава Богу, не помогли.
«Работу критиков, - сказал Рюриков, - иногда вовсе не замечают, но иногда критикуют слишком ретиво». Это было в Белорусской писательской организации, когда за них должны были вступиться «Правда» и «Литературная газета». Делегации встретили аплодисментами фразу: «Легче всего разбазарить кадры критиков. Нужно настойчиво и твердо собирать, объединять их». Что верно, то верно. Еще со второй половины 30х гг. кадры критики были разбазарены, или просто уничтожены.
Констатировалось появление истории национальных литератур, и, наряду с этим, отсутствие академической истории всей советской литературы.
Другие выступавшие высказывались о современной советской критике и пожестче. О. Берггольц обобщала: «Наши критики клянутся и божатся, что им хотелось бы побольше поэтов хороших и разных. Но, простите меня, мне иногда кажется, что они мечтают, чтобы был один-единственный поэт, и по возможности усопший. – Движение в зале. – Тогда им будет всегда спокойно жить».
Борис Полевой в своем докладе «О юношеской и детской литературе» предложил «сдать в музей критическую оглоблю». Раньше в 20е гг. говорили о «напостовской дубинке». Теперь эта дубинка выросла, превратилась в «критическую оглоблю». Это выражение понравилось, его повторили враждовавшие между собой К. Симонов и Вл. Ермилов. Причем в речи Ермилова содержалось дополнение, он предложил «сдать в музей литературной древности чучело известной нам фигуры угрюмого проработчика». Смелое было предложение, потому что чучело надо было делать из него первого. «Проработчик, - говорит Ермилов, - отличается от критика тем, что когда проработчик не любит – то он не любит не ошибку писателя, а самого писателя. И он рад, когда, например, критикует «Сердце друга» Казакевича. И спешит с обобщением, что, дескать, уже в «Звезде» сказались те же самые тенденции, как и сделал один рецензент. А уж если проработчик любит, то он любит не произведение и не автора, а высокий пост автора в Союзе писателей, в издательстве или журнале». В таком духе Ермилов продолжал изничтожать произведения, в данном случае повесть Казакевича, а чуть ранее – «Времена года» В. Пановой, «За правое дело» В. Гроссмана, «Оттепель» Эренбурга (которые Фадеев относил к значительным явлениям русской прозы последнего времени).
С присущей Ермилову легкостью и даже изяществом он сказал и положительных отзывах всех критиков, которых, по сути, возглавлял: «Если такой проработчик хвалит автора, то, мне кажется, автор, застигнутый таким бедствием, должен помнить слова Гейне: «Вот обливаюсь я помоями своих похвал». Аплодисменты.
Тяга к проработке, к идеализации недавнего прошлого была жива. Всеволод Кочетов на съезде говорил: «Некоторым товарищам, видимо, кажется, что наша литература и искусство находились (так, во всяком случае, я понял товарища Эренбурга в его повести) долгое время в состоянии некоторого замораживания, анабиоза, если еще не хуже. Это совершеннейшая неправда. И литература, и искусство у нас непрерывно росли, развивались; они накапливали богатство». И так далее. Но в доказательство прогрессирующего процветания литературы приводились, главным образом, совсем не те произведения, которые, скажем, в речи Фадеева. Фадеев все-таки честнее здесь высказался. Кочетов искренне верил, что это и есть, вообще, достижения нашей литературы. И сам в этом духе писал «Разве мало появилось в свет после войны замечательных книг? И «Счастье» Павленко, и «Далеко от Москвы» Ажаева, и книги Бабаевского, Петлинской, Мальцева, Поповкина, Николаева и многих других».
Кочетов напомнил, правда, в ином контексте, о своих «Журбиных». Он было признал: допустим, авторы многих книг ошибались, подчас желаемое принимая и выдавая за сущее; слишком спешили забегать вперед. Но ведь они, дескать, бежали вперед, а не тянули нас назад! И за это им спасибо. Подобного рода ошибки исправимы, и они будут исправлены. Они нам наука. А то, что достигнуто, - этого у нас не отнимешь. Столь высоко оценив достигнутое, в конце своей речи сказал: «Главное, чего мы должны опасаться, - это обидеть нашего читателя плохими книгами». Вот, и потом еще до 70х гг. продолжал обижать…
Проблему критики затрагивали на съезде и многие писатели. К. Симонов заметил, что если у нас резко ставится вопрос (реально дальше постановки вопросов дело не пошло) об ответственности критиков за несправедливые разгромы, за игнорирование ошибок и заблуждений талантливых писателей, то почти не ставится вопрос об ответственности критики, которая превозносит до небес средние или слабые произведения. Это замечание оказалось проницательным: да, действительно, позже, особенно в 70е гг., именно захваливание серости стало одной из основных бед критики.
Шолохов в своей речи указал на робость критики, не решающейся нелицеприятно выразиться о литературных мэтрах. Это тоже замечание верное, по большому счету, особенно в перспективе. Но не только относительно наличия ситуации. Щеглов перед писательским съездом был бит за статью о Леонове – крупной фигуре в тогдашней литературе. Шолохов говорил и том, что писатели с безразличием проходили мимо бездарных произведений. Критике справедливо вменялось в вину отсутствие независимости и беспристрастия. Персонально осуждался Б. Рюриков, назначенный в 1953 г. главным редактором «Литературной газеты» вместо К. Симонова. Шолохов утверждал, что чем меньше в редакциях газет и журналов будет робких Рюриковых (аплодисменты), тем больше будет в печати смелых, принципиальных и до зарезу нужных литературных статей. «О каком же беспристрастии может идти речь, если во главе этой газеты стоит человек, немало обязанный товарищу Симонову в продвижении на своем литературно-критическом поприще? /Аплодисменты./ Человек, который смотрит на своего принципала, как на яркое солнце: сделав ладошкой вот так. /Показывает. Аплодисменты./ Редактор «Нашей газеты» должен быть человеком храбрым, мужественным и, безусловно, абсолютно честным в делах литературы».
В. Овечкин говорил опять-таки о Симонове, осудившем в своем содокладе критиков за превознесение слабых произведений: «Хорошие слова! Давно надо было их сказать. Но напрашиваются вопросы: товарищ Симонов, а вы, будучи редактором «Литературной газеты», редактором журнала, не мало ли вы напечатали статей, пусть за другой подписью (но вы же были редактором), где путались все критерии и среднее или слабое произведение превозносилось до небес? Не вы ли лично, - продолжал Овечкин с вполне уже официальных позиций, - превозносили до небес пьесу Зорина /пьеса «Гости» была одной из первых ласточек оттепельной литературы/ - очень плохую и политически вредную и в художественном отношении беспомощную? А потом что-то сквозь зубы невнятно процедили насчет ошибки». К этому Овечкин добавил: «И не считаете ли вы, товарищ Симонов, что вы лично тоже обижены критиками, то есть в том же излишнем безудержном захваливании и перехваливании всего содеянного вами в литературе по всем жанрам, с которыми вы работаете? /Аплодисменты./ Ведь правда, если суммировать все написанное и сказанное о вас, все то, что вам выдано, - никто из старых русских писателей, никто из современных такого не удостаивался».
Ну а в дополнительной справке Овечкин заявил: «Я считаю статью Померанцева неумной, путаной, эмпирической, ненаучной». В этом его ссылка не расходилась с симоновской: в содокладе «О прозе» нашлось место критики и вульгаризаторских статей ??? и Белика, и теории бесконфликтности, фактически возрождавшейся Эльяшевичем, и, вместе с тем, выступления Абрамова, Померанцева и других. Все было объединено, что на самом деле представляло противоположность.
За Симонова храбро вступился А. Яшин, назвавший выпады Овечкина несерьезными и бестактными. Ему-то Симонов был дорог как поэт, отстаивавший собственно лирическую поэзию.
Каверин в своей «Мечте о будущей литературе» уделил внимание и самостоятельной критике, которая смело определяет путь развития писателя, разбирает произведение с позиций автора (в смысле задач, поставленных себе). Причем самый влиятельный отзыв не закрывает дорогу произведению. И приклеивание ярлыков считается позором и преследуется в уголовном порядке. А дальше претензии предъявлялись редакторам: требовались такие нормы, чтобы редакции не давали в обиду авторов, напечатавшихся в их журнале, и отстаивали самостоятельный взгляд на них.
Ну, как видите, очень разные были выступления на I съезде писателей. Время было переходное, для многих тяжелое. Но единственной трагической фигурой, которая на этом переходе проявила себя, оказался как раз человек, немало виноватый во всем том, что к этому привело и, вместе с тем, сам уже давно страдавший от необходимости занимать этот самый пост, который теперь уже оставил в 1953 г. Александр Фадеев. Конец его жизни был, наверное, еще более трагическим, чем конец Горького. Он пытался после смерти Сталина, уже не занимая руководящей позиции в Союзе писателей, достучаться до Хрущева, до других руководителей. И ничего у него не получилось. Тогда он написал письмо в ЦК, где говорил, что литература загублена безграмотным неумелым руководством, и даже добрым словом помянул Сталина: «Тот был хотя бы образован, а эти невежды». И пустил себе пулю в сердце. Ну, остальные стреляться не стали, а стали говорить прямо противоположное тому, что говорили раньше. Не все, конечно, но были и такие.
В 1955 г. уже печатали статьи о Есенине: Корнелия Зелинского, Юрия Пропышева (???). Последний тогда еще был неизвестным автором, потом он стал очень напыщенным, очень неглубоким, неаналитическим, но как бы главным специалистом по Есенину. А Зелинский попытался загладить свое прошлое, написав статьи о Есенине, а потом о Павле Васильеве. Щеглов только в 1956 г. написал свою статью «Есенин в наши дни».
Вышел тогда же в 1955 г. двухтомник Брюсова со вступительной статьей Ал. Мясникова, неглубокой, но все-таки теперь символизм не оценивался как сугубо отрицательное явление.
XX съезд КПСС, на котором произошло разоблачение культа личности Сталина, открылся 14 февраля 1956 г. А перед этим 9 февраля «Литературная газета» откликнулась на 75-летие со дня смерти Достоевского статьями Бориса Мейлаха, Валерия Керпотина, Ивана Анисимова. Иван Анисимов был довольно официозный руководитель ИМЛИ. Больше всего к нему тогда прислуживалась Евгения Книппович – литературовед, которая в юности своей была последней любовью Блока. В связи с этим Твардовский написал эпиграмму:
О, как порой судьба жестока.
Какой восход, какой закат!
Где раньше были губы Блока,
Теперь Анисимова зад.
Тем не менее этот самый Анисимов, сборник трудов которого по зарубежной литературе, вот уже, по-моему, полгода или год продается в нашем ГЗ за 10 рублей и все никак не продастся, выступил тогда в «Литературной газете» со статьей «Достоевский и его ‘исследователи’» (‘исследователи’ в кавычках).
Достоевского начали реабилитировать. В колонном зале Дома Союзов (это был главный зал тогда в стране) состоялся торжественный вечер, посвященный этой дате – 75-летию со дня смерти Достоевского. Доклад делал, конечно же, В.В. Ермилов, на сей раз поразивший своим ??? даже видавших виды. Так, недавно он ходил с «критической оглоблей» на этого революционера. Еще в №12 «Нового мира» за 1955 г. Ермилов обсуждал планы из своей монографии «Достоевский». Еще с большими претензиями к нему, но уже не с такими, как в брошюре 1949 г. В докладе и монографии, вышедшей в 1956 г., Ермилов характеризует Достоевского как критического реалиста и гуманиста. С другой стороны, уже после съезда, 14 июня очень скромно в форме литературно-художественного вечера в лектории Общества по распространению политических и научных знаний, открытом к двадцатилетию со дня смерти Горького, воспринимавшегося как антипод Достоевского. Раньше каждый год отмечалась годовщина смерти Горького, теперь же двадцатилетие было отмечено скромно. Все это уже приелось. И вообще вскоре дни смерти почти перестали отмечать. В том же 1955 г. ЦК КПСС решило отмечать не день памяти Ленина, а день его рождения и отменили нерабочий день (раньше в день памяти Ленина не работали, а в день рождения все-таки продолжают работать).
В отчетном докладе на XX съезде КПСС Первый секретарь КПСС Н.С. Хрущев в общей форме говорил об отставании литературы от жизни. Официальная критика потом на все лады повторяла это. Сурков, как глава Союза писателей, иллюстрировал достижения литературы количеством опубликованных произведений.
Ему возражал другой делегат съезда – Шолохов: «На тысячу писательских перьев за 20 лет по десятку хороших книг, и те написаны 20-30 лет назад». Шолохов перечислил произведения 20х гг., даже ни одного произведения 30х гг. не привел в пример. Писатель не знает жизни, как знал ее Толстой, Лесков, Чехов (и Лесков в качестве примера здесь, а он при Сталине был персоной нон-грата, кроме периода войны). Ну, положительного примера современной литературы кроме «Журбиных» Кочетова Шолохов не нашел. На тогдашнем фоне и «Журбины» казались образцом жизненности. Шолохов беспокоился по поводу отсутствия молодых писателей. Раньше известность приходила к писателям смолоду. Ну, действительно, смена поколений произошла позже, уже в 60е гг. тогда все признанные классики советской литературы отошли в тень или умерли, и выдвинулась военная проза, деревенская проза… А в начале и молодая проза. Это произошло именно в 60е гг.
Ну а Шолохов приписал все успехи литературы Коммунистической партии. «Именно потому, что мы писали, вдохновляемые Коммунистической партией, у нас и были успехи. А вот попробуй кто написать произведения с позиций антипартийных, антисоветских, - такие произведения заплесневеют на полках невостребованными», - заявил Шолохов, выдавая желаемое за действительное. Тогда еще действительно пока антибуржуазность была массовым явлением общественного сознания.
