А. Марголина в статье "О новаторстве и традициях" (47 г.) выступала за русскую традицию новаторства, за выращивание всего нового в содержании и форме нашей литературы, [пусть оно <...> идет вразрез с классическими традициями]. (Это и есть продолжение классической традиции.)
Критика по сути ставила советскую литературу выше классической, особенно Белик. Один из самых догматичных критиков того времени, [ленинградский критик] Борис Платонов обнаружил гоголевские традиции даже в "Кавалере Золотой Звезды", где автор обличал, хотя и не всегда глубоко, оторванность от жизни многочисленных контор и управлений краевого масштаба.
В поэзии к тому времени традиция Маяковского уже не считалась единственной . В 54 г. произошел спор о школе Твардовского. В сборнике "Разговор перед съездом" (перед II съездом писателей) Илья Сельвинский и Владимир Луговской выступили против превращения поэтического течения, возглавляемого Твардовским, в магистральное направление, нечто вроде предвестия потом развернувшихся споров между западниками и славянофилами - у нас этот спор периодически затухает и возрождается.
Нормативность критики иногда пытались оспорить. (Это вопрос уже о КРИТИКЕ КРИТИКИ.) Симонов в47 - 48 гг. выступал против требований типа "в жизни так не бывает". В нач. 50-х также его ставленник Борис Рюриков выступал в этом смысле. Против требований типа "писатели должны... герой должен быть" и т. д. Он проводил аналогию с военными уставами, которые нельзя было не нарушать во время войны: так получалось, что уставы отставали от жизни, и приходилось их переписывать. Это было не очень смело, но за это обвиняли его более официозные критики. Ермилов возражал: как же без норм поведения советского человека, без норм морали (т. е. подменял предмет разговора). Симонов писал в открытом письме критику Семену Трегубу, который обвинял стихи Маргариты Алигер в слишком мрачном тоне: это просто правда, впереди сейчас трудные годы восстановления страны.
В 48 г. "Новый мир" провел дискуссию о современной критике с участием Бориса Соловьева,<...>, <...> Евгения, Берты Брайниной и пр. Были протесты против тематической критики (когда хвалили за актуальную тему), против юбилейных и прочих хвалебных статей, за нелицеприятную критику. Но Борис Соловьев считал таковой нелицеприятной критикой свои нападки на роман "В окопах Сталинграда". Гринберг призвал было вычитывать идею произведения из логики действий персонажей, а не из авторских деклараций, но решительная статья <...> констатировала неудовлетворительное состояние критики. в т. ч. и то. что Гринберг оспаривал, все равно утверждалось как должное: декларации принимались как важные для литературы. Теперь осуждались [Борис Кастеля*нец], который в свое время похвалил доклад Алексея Толстого "Четверть века советской литературы", осуждалась статья Тамары Мотылевой, которая была напечатана еще до присуждения премии роману Бабаевского: она там [довольно много] недостатков нашла. Эта дискуссия чего-нибудь особо хорошего практически не дала. О том же говорил Фадеев в статье "Литературоведение и критика" 49 г. Он говорил. что доктор наук в стране, преподающий советскую литературу, только один. Советскую литературу, - говорил Фадеев, игнорируют Н. Л. Бродский, Благой, Гудзий, Мейлах, да и сами критики: в Москве из 1000 членов [и] кандидатов в члены Союза писателей 203 критика, но печатаются не более [50]; в Ленинграде из 300 членов кандидатов Союза писателей 73 критика, а печатаются 16. (Остальные жили внутренними рецензиями: критик, писатель, до 7 человек должны были рекомендовать в печать. Это не печаталось.)
Некоторые критики ушли в литературоведение, но, как выяснилось, это тоже не было спасением. Фадеев возложил ответственность за отставание советской драматургии на критиков Гурвича и Юзо*вского, потом к ним добавил [Борщаго*вского], Малютина, Бояждиева, это было в 48 г. Их громили на XII пленуме правления Союза писателей в к. 48 г., а в январе 49. по инициативе Сталина в "Правде" появилась статья "Об одной антипатриотической группе театральных критиков". Это пик борьбы с космополитизмом. Как антипатриоты, пишущие с чуждых позиций, осуждались те же критики, как раз пытавшиеся довольно робко говорить о недостатках драматургии. Многие писатели выступили против этих критиков, далеко не последним среди них был К. Симонов, он в этом смысле выступил как консерватор и реакционер.
В 51 г. те же имена вновь вспоминались. Гурвич в своей статье "Сила положительного примера" ("Новый мир", 51 г., № 9) недооценил положительное содержание русской классической литературы, превосходство советской литературы над классикой тогда декларировали и другие, в частности, Ермилов и Белик, но Ермилову это сошло, а о Белике тогда же появилась статья в "Правде", где он обвинялся в опошлении литературной критики. Гурвич говорил о преимуществах советской литературы на примере романа Ажаева "Далеко от Москвы", а в статье "Правды" "Против рецидивов антипатриотических взглядов в литературной критике" ("Правда", 51 г., 2[8] (?????) октября) он обвинялся в том, что не назвал также положительных героев из романовФурманова, Павленко, Бабаевского и Федина. Гурвич обвинялся в попытке представить советских писателей Иванами, не помнящими родства. Публикация его статьи вызвала требование "Правды" решительно покончить с либеральным отношением к попыткам протащить в литературную критику чуждые антипатриотические взгляды. Хотя борьба с космополитизмом была разносторонней, досталось и узбекам, и туркменам, и кому угодно, и украинцам, и разным национальностям, но особенно досталось именно евреям.
Вновь о неудовлетворительном состоянии критики и литературоведения заговорили вскоре после смерти Сталина, о ремесленничестве в критике, о бережном отношении к таланту. Фадеев на XIV пленуме правления Союза писателей в октябре 53 г. говорил, что ранее критиковавшиеся произведения нельзя теперь не замечать если автор их переделал. Как приме переделкиВадеев приводил романы "За власть Советов" Валентина Катаева, "За правое дело" Василия Гроссмана, повесть "Сердце друга" Эммануила Казакевича (свою "Молодую гвардию" не упомянул). Фадеев говорил, что от своих ошибок избавляются Леонид Первомайский и Владимир Сосюра на Украина, Мухтар [Элуэзов] и <...> Мука*нов в Казахстане, вовсе не ошибками определяется их творческий путь. О критике очень нелицеприятно говорилось и в статьях Померанцева, Абрамова, Щеглова. Абрамов показал: критики, писавшие о колхозной деревне в прозе, в т ч. и Александр Макаров, Борис Платонов, Тамара Трифонова, Алексей Дроздов, превозносили как раз самые слабые места произведений. Статьи Макарова и Дроздова оказали отрицательное воздействие на Елизара Мальцева: его второй роман получился хуже. Но вместе с тем Алексея Дроздова Абрамов критиковал и за то, что он вредительство вражеских элементов в тылу объявил конфликтом книжного происхождения: это-де взято напрокат из литературы 30-х гг. Тут Абрамов едва ли был прав, не стоило поощрять Мальцева за показ вредительства кулаков во время Отечественной войны. Официальная критика разгромила статьи Абрамова, Померанцева, Щеглова, Лифшица, Виталий Василевский и Людмила Скорино* отчитывали Померанцева как игнорирующего мировоззрение, Борис Платонов упрекал его в том, что он не видит преемственной связи между очерками Овечкина и произведениями Бабаевского и Галины Николаевой, они стоят на одной <...> позиций, а вот Гроссман на другой, а Померанцев этого конфликта не заметил, и Борис Платонов упрекает Померанцева в бесконфликтности.
В поддержку Померанцева напечатана статья в "Комсомольской правде" 17 марта 1954. Статья называлась "Замалчивая острые вопросы". Ее написали молодые авторы, аспиранты Московского университета: Сергей Бочаров, Владислав Зайцев, Владимир Панов (потом ушел в редактуру), учитель преподаватель (подписался) Юрий Манн и студент Александр Аскольдов (он пошел в режиссуру, снял фильм "Комиссар" по рассказу Гроссмана "В городе Бердичеве" с Роланом Быковым и Нонной Мордюковой в главной роли - фильм, который пролежал 20 лет на полке и был показан только в период перестройки при Горбачеве). Они выступили против этих статей, разоблачающих Померанцева: сами же призывают к острой дискуссии и сами все перечеркивают. Была и статья Рюрикова в "Литературной газете" против этой статьи, а президиум. Правления Союза писателей 11 августа 54 г. принял резолюцию "Об ошибках журнала "Новый мир"": Твардовский освобожден за публикацию этих статей Померанцева, Щеглова, [Лифшица] и Абрамова, на его место назначен уже занимавший этот пост К. Симонов. Он провинился уже позже, после разоблачения культа личности: тогда сняли его и назначили опять Твардовского: [это уже непоследовательность хрущевская].
КРИТИКА И ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
В 30-е гг. и во время войны русская литература истолковывалась в духе единого потока, а Жданов в 46 г. резко разделил русскую литературу на 2 потока, заявив, что чистое искусство не признавали все лучшие представители русской интеллигенции. Лучшую традицию советской литературы Жданов возвел к лучшей традиции XIX в. - к революционным <.......> [единопоточников] <...> всех представляли классиков одинаковыми, народными, реалистами - стали критиковать, например Леонида Ивановича Тимофеева. Федор Левин осуждал [его] за слишком положительное отношение к символистам, к Блоку, Брюсову, Белому. (Марк Щеглов уже восстанавливал репутацию Блока в 56 г., а в 40-е гг. он был уже persona non grata.) Все течения 1907 - 17 гг. резко осуждались Ждановым. Ермилов провозгласил Гумилева кровопийцей на основании отвратительной эстетизации массового убийства ("Барабаны, гремите..." - он всего три строчки привел про эти барабаны, кровопийцей назвал). Осуждались имажинисты во главе с Есениным, акмеисты во главе ,с Ахматовой и Мандельштамом, а в XIX в. - Достоевский и народники. Давид Заславский в 47 г. напечатал статью "Против идеализации реакционных идей Достоевского" в партийной газете "Культура и жизнь".
"Литературную Россию" - она была попозже, в 50 - 60-е гг. - дала газета "Литература и жизнь".
В 49 г. Ермилов напечатал свою публичную лекцию "Против реакционных идей в творчестве Ф. М. Достоевского". Против Достоевского выступали Борщевский, Тарасенков <...> и др. В творчестве других классиков стали заострять критические черты еще больше, чем раньше. Их мировоззрение нивелировалось, идеализировалось, и здесь опять лидировал Ермилов с книгами о Чехове и Гоголе, но даже и Гуковский в своих книгах, написанных в к. 40-х, о Пушкине и романтиках, о Гоголе подтягивал к революционным демократам, к Пугачеву и т. д. Анатолий Тарасенков в статье "Космополиты от литературоведения" ("Новый мир", 48 г.) обвинял как упадочников всех учителей и предшественников русских символистов и акмеистов: Ницше и [неокантианцев], Уайльда и Бодлера, Верлена и Пшибышевского, Леконта де Лиля и Теофиля Готье, а также Э. По - это один из родоначальников мирового декаданса, писатель крайне враждебный нам, склонный к мистике, положивший начало всему жанру так называемой детективной литературы с ее нарочитой социальной выхолощенностью и развлекательностью, духовный <...> современных американских гангстерских новелл и фильмов. Э. По критиковал в специальной статье и американист Мори*с Мендельсон в статье "Американские Смертяшкины" ("Новый мир", 48 г.): туда <...> всех Хемингуэя, Фолкнера - всю классику американской литературы XX в. (горьковские "Руссские сказки", Смертяшкин - декадент, идеализировавший смерть). Фолкнер, Стейнбек, Торнтон Уайлдер, Юджин О'Нил и все пр. Генрих Ленобль разоблачал Моэма и Андре Мальро. В "Правде" печаталась брань в адрес Хемингуэя, Синклера Льюиса, Фейхтвангера. Стали критиковать литературоведов, так или иначе писавших о западных влияниях на русских писателей, а поскольку в XIX в. влияний было немало, объектов для проработки нашлось предостаточно: Цейтлин, Бонди, Томашевский, Кирпотин и т. д. [Некоторые старались] и национальность учесть, а где-то и не учитывали. Томашевскому досталось за то, что напислапро Пушкина и Францию. Тарасенков писал: что Пропп себе позволяет - он цитирует какого-то Швейнфурта про африканцев <...>, которые пьют кровь друг друга и этим совершают обряд инициации, и проводит параллель с нашими замечательными русскими сказками, которые дают пример прогрессивного народного отношения - это неужели Пропп непонимает, что клевещет на русский народ, на наш замечательный эпос, на нашу прекрасную литературу, которая никогда не имела ничего общего с каннибализмом. Это все печаталось и было направлено противЖирмунского, Томашевского, Проппа, Эйхенбаума, Гуковского - против самого лучшего, что было в тогдашнем литературоведении. Особый разгром был в Ленинграде. Там эту кампанию возглавляли секретарь партийной организации, писательской организации Александр Дементьев (который потом заглаживал эту вину, работая у Твардовского в "Новом мире" заместителем), Алексей Бушмин (потом академик), Григорий. Пантелеймонович Бердников (потом член-корреспондент, директор ИМЛИ), Валентин Архипович Ковалев (редактор и один из авторов последнего советского учебника советской литературы для школ). Потом кампания постепенно улеглась, после смерти Сталина она не возобновлялась, хотя в материалах II съезда писателей о ней говорилось как о важном, необходимом деле, к которому, однако, примешались конъюнктурщики. II съезд был важной позитивной вехой, он состоялся в декабре 54 г.
15.12.2004.
Секретариат Союза писателей во главе с Фадеевым уже начал говорить о личности Сталина, но пока не о культе личности. Берггольц и Шагинян ополчились на секретариат. На I съезде писателей ставился вопрос о культе личности (???).
Основной доклад ??? советской литературы сделал Алексей Сурков. Он привел статистику: за 20 лет Союз писателей вырос от 1,5 тысяч до 3695 членов, но количество произведений росло в меньшей пропорции. В 1934 г. было издано 1852 произведения русской советской литературы, 1233 произведения литературы народов СССР. Посчитали. Вообще, любопытно, конечно, насколько интенсивно работали писатели. Конечно, из этого ничего не осталось теперь практически, но вот показатель – как работали. А в 1953 г., соответственно, русских произведений – 2633 и 1552 произведения литературы народов СССР. Потом этот количественный валовый подход был отвергнут на последующих съездах и никакая цифра такого рода не называлась. Но кое-что для частных выводов он давал, например, в распространении национальных литератур. Сурков говорил: произведения Вилиса Лациса, изданные на родном языке и с переводом, имеются совокупный тираж свыше 6 миллионов экземпляров при двухмиллионном населении Латвии. Латыши сейчас с этим столкнулись. Тогда они действительно получали известность общесоюзную, а теперь сидят в границах своей республики и никто их не знает.
На I съезде только ставился вопрос о том, чтобы познакомиться друг с другом разным национальным писателям. И делали специальные информирующие доклады о подсчете национальных литератур. Теперь таких докладов не было, советская литература рассматривалась как целое или по родам (по другим параметрам). Азербайджанский поэт Самет Бургунвыступил с докладом о советской поэзии, поэзии вообще, русской в том числе. Сурков перечислил наиболее значительные произведения, создававшиеся или законченные в отчетный период: здесь были «Жизнь Клима Самгина», «Тихий Дон», «Хождение по мукам» и «Петр I», романы Леонида Леонова, Константина Федина, Александра Фадеева и другие произведения. Ну, конечно, не упоминались репрессированные писатели – писатели, отодвинутые в тень, ошельмованные. Сурков констатировал большое разнообразие советской литературы в противоположность современному западному модернизму, прямо противоположно тому, что было на самом деле, констатировал. Сурков сказал, что социалистическая литература и социалистический реализм предполагают при общем направлении возможность существования разных течений, творческого соревнования между ними, возможность широкого дискуссионного обсуждения преимуществ того или иного течения. Ну, в факте существования безликих авторов были обвинены они сами: бездарность всегда безлика. Социалистический реализм фактически без всякого осмысления признавался не просто основным, а единственным методом в советской литературе. Объективные факторы обезличивания писателей, социально-политическая обстановка, конечно же, игнорировались. Упомянув дискуссию о положительном и идеальном герое, Сурков осудил идеализацию, покритиковал «Кавалера Золотой звезды» Бабаевского.
Говоря о Великой Отечественной войне, докладчик повторил мысль, прозвучавшую еще в критике военных лет: советская литература опровергла капитулянтское утверждение жрецов «чистого» искусства «Когда разговаривает Пушкин, музы молчат».
Особенно была отмечена публицистика, от которой, к сожалению (но тоже без объяснения причин), - констатировал Сурков, - писатели кроме Ильи Эренбурга после войны отошли. А возможность ее продемонстрировал Валентин Овечкин.
Сурков отталкивался от постановлений ЦК 1946-48 гг. как оказавшим писателям помощь, но признал, что при разоблачении космополитизма – отвратительной идеологии поджигателей войны – некоторые элементы примешали к делу ожесточение верховой борьбы и сведение личных счетов. «Ожесточение верховой борьбы и сведение личных счетов» сказано еще очень мягко, но впервые и с достаточно высокой трибуны. Снижение требовательности к мастерству, - сказал Сурков, - выражено в том, что были случаи присуждения сталинских премий за безусловно слабые вещи. Эти премии присуждались специальным комитетом по сталинским премиям и утверждались в бюро в сущности самим Сталиным. Было сказано и том, что талантливые люди даже, как Сергей Михалков, написали ряд слабых произведений. Михалков был автором гимна Советского Союза, и, так сказать, ему тоже досталось. Как автор гимна он получил даже (второй из писателей) генеральское звание. Первым получил Фадеев, как возглавлявший до 1944 г. Союз писателей (сначала бригадного комиссара, потом генерал-майора), а вторым в конце войны молодой 26-летний С. Михалков (генерал-майора авиации, хотя он не различал, где там у самолета хвост, где крыло… Но, тем не менее, он генерал-майор авиации, поскольку авиация – это был самый уважаемый род войск, «Сталинский сокол»).
Наряду с этим в докладе Суркова подверглись критике «Оттепель» Сергея Эренбурга, отразившая как раз начало изменения в общественном сознании после смерти Сталина, и «Времена года» Веры Пановой, тоже такое – еще робкое, но оттепельное уже произведение. Выступая против нетребовательности писателя к себе и покладистости критики, что увеличивает щель, в которую пролезают халтурщики и приспособленцы всякого рода, Сурков по сути отметил существовавшее непонимание причин этой ситуации. Писатели, - сказал, - валили вину на редакторов, и редакторы – на писателей. В этих словах проявился, конечно, правильный подход, но развития он тогда не получил.
В заключение Сурков говорил, что страна проделала огромный путь в короткие сроки, изменился читатель, писателю теперь нужно работать для него без пафоса диктации, как это было в 20-30е гг. Помните, во время Отечественной войны тот же Сурков сурово отозвался о предвоенной литературе, которая своим подрядчеством способствовала неготовности страны к тогдашним испытаниям? А теперь литература 20-30х гг. кажется ему чуть ли не идеальной на фоне того, что произошло после войны. В качестве образца смелого и глубокого подхода он называет «Поднятую целину» (1932).
Борис Полевой выступил с докладом «Советская литература для детей и юношества». Как на I съезде вторым докладом был доклад Маршака «О большой литературе для маленьких», так и здесь эта традиция продолжилась. С. Бургун, К. Симонов и Александр Корнейчук сделали, соответственно, доклады о поэзии, прозе и драматургии; Сергей Гераськов – о кинематографии;Борис Рюриков (тогда еще главный редактор «Литгазеты») – о критике. Значит, на I съезде не было доклада о критике, на ΙΙ съезде был. Прозвучал также доклад Павла Антокольского, Мухтара Амуретова и Максима Рыльского (как представителей разных литератур – русской, татарской и украинской) «Художественный перевод и литература народов СССР». И доклад Николая Тихонова «Современная прогрессивная литература мира». О зарубежной литературе говорили и на I съезде – там доклад делал Радов (очень критический).
В-третьих, выступило 85 делегаций и 25 иностранных гостей. Выступлений было значительно меньше, чем на I съезде, говорили длиннее. Хотя речи были разными, по большей части горячими. В них часто гораздо резче, чем в докладах выражался флегматичный характер этого столь долго ожидавшегося форума. Константин Симонов, рассуждая о советской художественной прозе, выступил против идеализации, против забвения недавнего прошлого и истории (в том числе опять-таки произведений 20-30х гг.) и антиисторического подтягивания прошлого к современности. Осуждению подверглось и то, что считалось повышением интереса к теневым сторонам жизни и, с другой стороны, ложное приукрашивание. Претензии предъявлялись, с одной стороны, к последним произведениям Эренбурга и Пановой, с другой стороны – к произведениям Алферова, Бабаевского, Первенцева. Симонов поднял вопрос о личной жизни и вообще о личном в самой действительности и литературе. «Понять личность только планом – то есть в общественном, чем нередко ограничивались писатели, - значит впасть в символизм». Симонов замечает, что такие произведения нельзя относить к социалистическому реализму. За его пределы выводится и официально осужденная повесть Эммануила Казакевича «Двое в степи» с сочувственным изображением начиналась.
Разными путями создавалась та атмосфера маскировки хвастовства, которые снижали партийную деятельность нашей прозы и поэзии, - говорил Симонов. Ну, это и по линии критики, и по линии журналов, издательств и газет – во многом виноваты ибо сами писатели. В соответствующем духе выступил и Александр Яшин, возражая против представлений единичных случаев как уже утвердившихся повсюду, утвердившихся положительно. Яшин интерпретировал это как унижение и принижение духовного мира и стойкости советских людей. В стихах появились риторика, одноплановость, оптимизм во что бы то ни стало. Яшин попенял Твардовскому, переставшему писать о деревне, и с благодарностью отозвался о Валентине Овечкине, Владимире Тендрякове, Сергее Антонове, Анатолии Калинине, которые эту тему развивали. В этой речи он первым упомянул ключевое понятие, которым вскоре стали определять существующую эпоху:недоверие к человеку. Именно это понятие, скажем, пронизывает все в произведении Симонова «Живые и мертвые» (1959, написано в ссылке в Ташкенте). Яшин осуществил краткий исторический экскурс в ту эпоху, наследие которой только начиналось преодолеваться, и начал он с Маяковского. Сурков-то в основном докладе еще акцентировал традицию Маяковского вполне в ортодоксальном духе, а Яшин сказал: «Разве не факт, что даже в ранних сборниках Маяковского все еще выбрасывают его потрясающие по силе трагедийные стихи и поэмы о неразделенной любви, и что мы до сих пор не можем добиться, чтобы советский читатель, отредактировавший и отстоявший для себя у перестраховщиков цели, конфликт и богатейшее лирическое наследие С. Есенина, получил бы наконец его книги». Аплодисменты. Яшин продолжал: «Из любовной лирики у нас не вызывают ничьих возражений и прославляются разве что стихи о вечной верности собственной супруги».
Вот, ну это подход не совсем исторический, он, конечно же, имел в виду поэзию времен Отечественной войны, когда дом, семья были категориями, которые всегда противопоставлялись официозу предвоенной поэзии. Так, такие вещи, как «Жди меня» были тогда многим очень-очень близки. Ну, и любую живую тему можно было омертвить. Самого же Симонова, его книгу лирики «С тобой и без тебя» Яшин всячески поддерживает. «Он прав, - возмущается ???, - ханжество, и даже бюрократизм в столь интимной сфере, как лирическая поэзия, чтобы не было никаких ссор, никаких размолвок и подозрений, но создался своеобразный лирический бюрократизм». Аплодисменты. Не случайно, что в лирической поэзии у нас распространилось больше всего стихов халтурных, приспособленческих, вообще, которые сами по себе напоминают пародии.
Ольга Берггольц обратилась к недавнему прошлому, сказав, что 2 года назад возник разговор о самовыражении в лирике, об общественной функции этого самовыражения. Тогда она говорила, что поэт выражает себя в силу своего народа. Между тем личность поэта совершенно исчезла из поэзии, она стала заменена эскалаторами, скреперами, а человек и личность поэзии исчезли. Как и Яшин, Берггольц говорила о забвении великолепных традиций советской литературы. В обращении к забытым традициям казался историзм мышления, о необходимости которого зашла речь на съезде, в частности, в докладе Симонова. Берггольц напомнила также о существовании театра (Михаила Светлова, Евгения Шварца), уже преданного забвению.
Ольге Берггольц, как т раньше в печати, возражал Николай Грибачев, автор поэмы «Флаг над сельсоветом», полагавший самовыражение несовместимым с методом социалистического реализма. Самет Бургун в своем докладе о поэзии с одобрением назвал многих поэтов, но заявил: «Мы далеко еще не используем всех возможностей метода социалистического реализма». И в качестве разновидностей такового пропагандировал романтическую поэзию, практически как синонимы в докладе фигурировали романтика, романтизм, романтический стиль, особая формаромантической поэзии, революционная романтическая форма, романтические формы (по существу, условные формы). В пример приводились поэма Николая Тихонова «Киров с нами» и глава «Свет и воин» из поэмы Твардовский «Василий Теркин» (разговор Теркина со смертью). К романтическим относились стихи и поэмы Маяковского (в частности, «Про это» и «Во весь голос»), лучшие произведения Эдуарда Багрицкого, ранние баллады Николая Тихонова, «Сын» Павла Антокольского, произведения Аркадия Кулешова, Семена Кирсанова, Николая Грибачева, Ольги Берггольц и других. Примечательно, что антагонисты Грибачев и Берггольц оказались в докладе рядом. С. Бургун снова требовал идеального героя, изображения величественной героики и грандиозных перспектив действительности. Признавая советских людей и их действительность прекрасными, тем не менее выступал за сознательное заострение положительных начал жизни (вполне в восточном духе).
Александр Корнейчук в своем докладе о драматургии вслед за Сурковым критиковал теорию бесконфликтности, связывал воссоздание правды жизни с изображением всех ее трудностей, противоречий и конфликтов и со значительными идеями. Корнейчук отметил, что теория бесконфликтности не могла не помешать развитию драматургии и деятельности ее главного героя – человека-труженика. Затем он сказал: «К большому ущербу для советской драматургии оттеснена на второстепенное место замечательная традиция классической драмы – поднимать частные факты большого философского обобщения, что так мастерски умел и любил делать великий пролетарский поэт Горький». Дальше докладчик перевел факт отсутствия философского обобщения в область художественного воплощения. Высказался за подтекст, второй план, передающий интимную жизнь героя, реалистические символы, за углубление характера главного героя характеристиками побочных действующих лиц. Без этого произведения получаются серыми. Сказал вроде бы хорошо, но его собственные произведения, проанализированные, в частности, Марком Щегловым, как раз эту самую серость и демонстрируют. Вместе с тем Корнейчук сказал: «Однако наряду со всемирной поддержкой разнообразных и плодотворных направлений в области искусства должна не ослабевать борьба с пустым и опасным оригинальничанием, с любыми попытками протащить под флагом многообразия форм нашего искусства буржуазный космополитизм, формализм и натурализм». Все ??? 30х гг. опять на свет божий вытаскивают – космополитизм, формализм и натурализм.
Многие из выступавших касались проблем художественного качества. А. Сурков осудил снижение требований к произведению при актуальности темы. Об искусстве литературы, о критериях красоты говорил приобретавший популярность Сергей Антонов. Позже О. Берггольц заявила от лица всех литераторов: «Мы мало оцениваем нашу работу и состояние литературы по критериям художественности, а идейность и партийность могут быть воплощены в произведении средствами высокой художественности». Константин Федин, выступивший против рецептов, даваемых литературе, попомнивший недобрым словом формализм, вместе с тем заявил, что отказ критики от анализа формы есть формализм навыворот, то есть урод идейности советской литературы. В. Каверин говорил о том, какой он хотел бы видеть будущую литературу: «В ней знаменитые писатели не затягивают десятилетиями работу над произведениями (это камушек в огород и Фадеева, который так и не закончил «Последнюю из Удэге», и Шолохова, который все еще мурыжил вторую книгу «Поднятой целины»). На первом плане, - говорил Каверин об этой желаемой литературе, - в сознании писателей забота о создании новых произведений; молодые и старые не устают учиться; к судьбе писателя отношение бережное; личное отношение не играет ни малейшей роли; появление Суровых (автор «Зеленой улицы» - где чудесное превращение происходит за 4 ???) даже вообразить невозможно; литература не отстает от жизни. А ведет ее за собой». Тем самым настоящая литература представала далеким от этих мечтаний.
