С 60х гг. это будет уже совершенно не так, будет огромный интерес именно к Западу, к западной культуре. Как бы приподнялся ‘железный занавес’, стали хоть что-то узнавать. Самым любимым писателей у молодежи стал Э. Хемингуэй. Хемингуэй висел на стене на кухне у каждого уважающего себя шестидесятника. Помните, Хемингуэя наряду с другими американцами шельмовали как американских Смертяшкиных в конце 40х гг.
Так вот. «Имя такого писателя, который написал бы с позиций антисоциалистических, - говорил Шолохов, - будет немедленно предано презрительному забвению, а книги его нечитанными заплесневеют на полках». Всяк так тогда думал.
Разоблачение культа личности Сталина не афишировалось. Весь президиум ЦК (то, что раньше называлось Политбюро) был резко против того, чтобы такой доклад делать. Хрущев сказал: «Тогда я выступлю с обращением к съезду: пускай съезд решает, делать такой доклад или не делать». Ладно, ему сказали, делай доклад, но только закрытый, публиковать и афишировать не будем. Хрущев выступил с закрытым докладом. Был один из КГБэшников, который был двурушником, этот доклад переправил на Запад, и он тут же стал известен. Всем, кроме наших. У нас он был напечатан только в 1989 г. при Горбачеве. Но зато этот доклад зачитывали на партийных собраниях, и тогда уже эти собрания были открытыми. То есть все партийные этот доклад слышали. Разоблачение культа личности произвело эффект разорвавшейся бомбы. Официально о культе личности Сталина было заявлено только 30 июня в специальном постановлении: «О культе личности и его последствиях», причем в названии постановления даже не было фамилии Сталина. Его все еще боялись, даже мертвого. Он продолжал оставаться в Мавзолее вместе с Лениным, памятники ему стояли, висели портреты его по-прежнему в кабинетах. Это продолжалось еще 5 лет, до XXII съезда, когда была принята Программа строительства коммунизма, и расхрабрившийся Хрущев уже решился снять памятники и вытащить Сталина из Мавзолея и т.д.
Так вот, постановление «О культе личности и его последствиях» было принято 30 июня, и оно было мягче, чем доклад Хрущева. Признавались большие заслуги Сталина. И по сути дела только некоторые элементы догматизма его в деятельности отмечались и, конечно, репрессии. Причем репрессии никак не соотносились ни с коллективизацией, ни раньше там с 20ми гг., а только с 1937 г. (тогда пострадали самые заметные люди). Ну, кстати сказать, далеко не все даже из этих самых заметных людей были реабилитированы. Хрущев подумывал, не реабилитировать ли Бухарина, но так и не решился. А про Зиновия Каменева даже и речи не заходило. Были реабилитированы только явно второстепенные жертвы и, конечно, полководцы.
Ну, скажем, партийное собрание Московских писателей в конце марта 1956 г. уже прошло очень бурно до принятия постановления. Как ни старался докладчик Сурков сосредоточить внимание на том, что литература отстает от жизни.
Ленинградский журнал «Нева», созданный вместо упраздненного в 1946 г. «Ленинграда» в 1955 г., напечатал в №4 за 1956 г. дежурную статью писателей-участников Партийного съезда Алексея Суркова, Шарапа Рашидова. Шарап Рашидов стал в 33 года председателем президиума Верховного Совета Узбекистана, потом его – в Первые секретари ЦК. Ну и, в общем, как никто много десятилетий возглавлял Узбекистан и явился главой знаменитой узбекской мафии. Значит, его выступление после съезда называлось «Спасибо тебе, родная партия». Кроме Суркова и Рашидова выступали Александр Прокофьев, Мирза Ибрагимов и Владимир Андреев. Из 5 выступлений только в выступлении Ибрагимова упоминался культ личности Сталина. Ну а после принятия постановления Ш. Рашидов разъяснял узбекским писателям, о чем сообщала «Литературная газета» 12 июля 1956 г. «В литературе, - говорил Рашидов, - культ личности выразился: в лакировке действительности в некоторых произведениях, в распространении высокопарной риторики в поэзии, в явлениях иллюстративности и схематизма, в отдельных попытках критиков не считаться с творческими индивидуальностями, в недостаточном развитии творческих дискуссий». О репрессиях в отношении литературы, о характере содержания и уровне художественности в этой литературе не говорилось ни слова.
Но решительные выступления писателей появились. Даже раньше. Например, сборник «Литературная Москва» (№2) под редакцией нескольких писателей во главе с Э. Казакевичем. Здесь был напечатан рассказ Ал. Яшина «Рычаги» - о рычагах колхозных, партийных – членах партийного бюро, которые сидят, разговаривают между собой на собраниях обо всех недостатках, бедах. Приходит женщина, самая такая активная партийка, догматическая, жестко настроенная. Она произносит дежурные слова, все начинают ее поддерживать и покорно голосуют за ее предложение по поводу того, что они так откровенно между собой объяснили. Вот такие рычаги.
В этом же сборнике «Литературная Москва» была напечатана статья Эренбурга о Марине Цветаевой. В том же 1956 г. вышел сравнительно радикальный первый выпуск альманаха «День поэзии». Там впервые были напечатаны стихи Цветаевой, впервые после ее возвращения в СССР, после ее гибели. Маааленькие заметки Анатолия Тарасенкова, который даже не решился сказать, как она умерла: просто умерла в 1941 г. и все. А Эренбург пишет гораздо подробнее, оценивает творчество Цветаевой высоко и о самоубийстве ее говорит с особенным нажимом.
Там же были заметки писателя Александра Крона против бюрократического руководства литературой, а также нелепых принципов оценки произведений. Крон говорит о вреде для литературы, который принесла бесконтрольная воля одного человека: «Там, где истиной бесконтрольно владеет один человек, художникам отводится скромная роль иллюстраторов и одописцев. Нельзя смотреть вперед, склонив голову». Присуждение Сталинских премий он вообще рассматривает как побочный факт. Значит, Сурков признал на съезде писателей, что иногдаприсуждались несправедливо премии, а Крон счел, что практически всегда.
В «Новом мире», возглавлявшемся в это время К. Симоновым, появились роман Вл. Дудинцева «Не хлебом единым» (названным библейской, евангельской цитатой; о изобретателе, который никак не может преодолеть бюрократические препоны и реализовать свое изобретение), рассказ Даниила Гранина «Собственное мнение» (о местном партийном работнике, который все время откладывает собственное мнение: вот я сейчас выступлю, а меня задвинут; и я не смогу сделать то-то и то-то. В следующий раз опять отказывается от своего мнения: вот я сейчас подожду еще немножко, зато меня не отстранят и я сделаю еще что-нибудь. Так и отодвигал все, ни разу не реализовав собственного мнения). Была напечатана поэма Семена Кирсанова «Семь дней недели», тоже довольно критическая.
В №12 «Нового мира» были помещены литературные заметки самого К. Симонова, во многом напоминающие по содержанию (но не по стилю: по стилю они еще весьма близки к официальной казенной манере) к статьям Померанцева и Абрамова, которые в 1954 г. были разгромлены не без участия того же Симонова.
Николай Асеев в статье «О структуре и почве поэзии», напечатанной в альманахе «День поэзии», тоже говорил о бюрократизме, который оказал губительное воздействие на литературу. Вл. Тендряков назвал борьбу инициативного с бюрократическим основным содержанием борьбы нашего времени. Против бюрократизма как главного противника на материале жизни и литературы выступали также критики Анатолий Горелов, Александр Караганов и некоторые другие. А Симонов покритиковал две статьи в партийной печати. До него Ал. Крон, советский писатель, сказал о необходимости официально заявить, что никакой группы антипартийных критиков не было. А Симонов уже подробно критикует анонимные, то есть редакционные статьи газет «Культура и жизнь» и «Правда» о «Молодой гвардии» Фадеева и о критиках-антипатриотах. Это была первая и до перестройки единственная статья, где критиковалась партийная печать. Критиковать партийную печать было нельзя. Именно Симонов, который немало погрешил на посту первого заместителя Фадеева в послевоенные десятилетия, теперь пытался загладить эти свои грехи. Гораздо меньшие, скажем, грехи пытался загладить Ф. Абрамов.
В поддержку напечатанных в «Новом мире» произведений выступили письменно и устно Александр Караганов, Константин Паустовский, Маргарита Алигер. Московское отделение писателей в общем было настроено радикально. Здесь большую поддержку вызвала поветь Вл. Тендрякова «Тугой узел», представляющая в невыгодном свете партработников – секретарей райкомов. Но заседание сельской прозы Московского отделения Союза писателей в июне 1956 г. С. Смирнов упрекнул автора в увлечении пафосом разоблачения партийных работников. Ну, другие ораторы дружно выступили с возражениями.
В ноябре 1956 г. дискуссия о романе Дудинцева была в высшей степени выгодной для автора. Но это Москва. А соцреволюция началась на Дону, как и в Гражданскую войну. Тогда же в ноябре ростовские писатели говорили об очернении действительности под флагом борьбы с лакировкой и культом личности. Кроме собственно писателей об этом говорил молодой ректор Ростовского университета Ю.А. Жданов, в прошлом заведующий отделом науки ЦК КПСС. Он погорел в этом отделе, потому что выступал против Лысенко, против этих экспериментов по биологии. И его сослали в Ростов ректором университета, где он несколько десятилетий на этом посту просидел. Но в культуре он оказался истинным сыном своего отца Андрея Жданова и возглавил борьбу против новых тенденций в литературе.
А. Сурков отправился на Украину и принял участие в пленуме правления Союза писателей Украины, где, значит, украинцев утихомиривал. Леонид Вдовиченко, критик, делавший тогда карьеру, говорил на пленуме о ревизионизме, например, югославском, и о том, что у нас тоже мажут дегтем нашу действительность.
И в Москве не все были прогрессивно настроены. К. Зелинский, отважившийся написать о Есенине и П.. Васильеве, в отношении современности сохранял свою подстраховочную позицию. Он рецензировал «День поэзии», где, в частности, была напечатана статья Н. Асеева «О структуре и почве поэзии» с выводом о бюрократическом возвращении в литературе и особенно поэзии. Зелинский же писал, что в альманахе утрачена та политическая музыка, та главная интонация строителя коммунизма, с положительной позиции которого и возможна любая критика и самокритика.
Дмитрий Еремин в заметках о сборнике «Литературная Москва» осуждал произведения Яшина, Семена Кирсанова, Ю. Нейман, В. Каверина, утверждая, что критика автора в некоторых рядах интеллигенции стала хорошим тоном («Литгазета» 1957 г. 5 марта). Тот же Еремин еще в конце 1956 г. опубликовал разбор романа Дудинцева, довольно спокойный по тону, но в общем отрицательный. Ну и другие критики тоже высказывались в этом духе: о смелости подлинной и мнимой. Довольно решительно высказывались против изображения секретарей райкомов в виде бездумных чинов, против изображения зажравшихся директоров, всевозможных карьеристов, работников министерских ведомств. Так выступали Б. Соловьев, В. Ковалев и прочие.
Симонов решил подстраховаться и в №1 «Нового мира» за 1957 г. напечатал статью бывшей жены Фадеева Валерии Герасимовой «Живое единство» - о единстве утверждающего и критического начал (соцреализм). Причем положительное, - считала Герасимова, - всегда должно побеждать отрицательное. Поскольку у Дудинцева этого нет, Герасимова сделала вывод о том, что ему не хватило умения, художественной силы изобразить положительных героев так же, как отрицательных. Договаривался Симонов с Герасимовой или это было удачное совпадение, но «Новый мир» его устами обвинял Дудинцева в недостатке мастерства, пока сверху не припечатали за идеологические ошибки.
А в №3 за 1957 г. в «Новом мире» Симонов напечатал свою статью «О социалистическом реализме», где критиковал выступления наших зарубежных товарищей – югославских, польских и прочих – этого понятия ‘соцреализм’. Вероятно, он писал то, что думал, но вместе с тем это была и подстраховка. Критика, с другой стороны, поспешила объявить симоновские литературные заметки с критикой литературной печати выступлением против социалистического реализма. Это было уже политическим обвинением.
Как раз в марте 1957 г. произошло решительное столкновение на пленуме правления Московского отделения Союза писателей. Против идейно уязвимых произведений выступали Д. Еремин, М. Алексеев и ряд других. Но их прямо или косвенно оправдывали В. Каверин, Т. Трифонова, Л. Чуковская, М. Алигер. С. Кирсанов заявил, что, «критикуя, наша литература не чернить действительность, а очищает ее».
Прогрессивные литераторы связывали, конечно же, свои позиции с решениями XX съезда, разоблачением культа личности. Но все равно пленум правления Московской организации осудил так называемое критическое направление. Победить консерваторам помогла политическая власть. Вот после XX съезда высшее партийное руководство не обнаружило своих позиций в вопросах литературы и искусства. Впервые после съезда они были заявлены в редакционной статье журнала «Коммунист» (1957 №3) «Партия и вопросы развития советской литературы и искусства». К марту она была уже опубликована и послужила опорой для противников критицистов, которые продолжали защищать свои позиции, не обращая на статью внимания. В этой статье «Коммуниста» провозглашалась поддержка постановлений 1946 и 1948 гг. Говорилось также, что не все их положения до сих пор выполнены, но, отмечалось вместе с тем, что в них есть устаревшие и несбыточные положения, в частности, неоправданно резкие оценки некоторых писателей. Обвинялись верхогляды и конъюнктурщики, которые не поняли глубоких указаний партии и навязали свое убогое о них представление. Так выгораживались эти постановления, дикость которых многим уже была очевидна. Значит, постановления оправдывались, а ответственность за их исполнение на исполнителей же и возлагалась.
Высказывалась критика в адрес Дудинцева, Гранина, Кирсанова. Говорилось в общей форме о новых конъюнктурщиках, которые перевооружились и запаслись теперь черной краской. В этом смысле старые конъюнктурщики и новые критицисты были в этой статье приравнены. Осуждался и Ал. Крон, который в своих «Заметках писателя» представил положение драматурга безвыходным. Как же тогда дошли до зрителей его собственные талантливые пьесы и пьесы его товарищей? – говорилось в статье. Опять-таки соломку подстилали. А вместе с тем здесь впервые говорилось о чиновниках от искусства; едва ли не единственный раз в партийном органе они так и были названы: ‘чиновники от искусства’. О том, что к некоторым замечаниям Крона насчет бюрократизации литературы надо прислушаться: не все последствия культа личности преодолены, мелкая опека администрирования еще не изжиты. Писателям вменялось в обязанность делать упор на коллективные задачи.
Но на мартовском пленуме правления Московской организации Союза писателей все-таки многие продолжали отстаивать критическое направление. И тогда Н.С. Хрущев стал литературоведом, для того, чтобы поставить все на свои места. Конечно, он был уверен, что партийный руководитель разбирается абсолютно во всех вопросах. 13 мая 1957 г. он выступил перед писателями, пригласил их и выступил перед ними. Выступление было жестче статьи в «Коммунисте». Хрущев чрезвычайно высоко оценивал вест путь, пройденный страной, и заслуги Сталина. Вообще теперь Хрущев говорил о Сталине совсем не так, как на XX съезде. По его словам, те писатели, которые стояли ближе всего к партии, ее ЦК, а вместе с тем и к Сталину, тем самым были ближе и к народу, его делам. И правдиво о них рассказывали. «У них, - говорил Хрущев, - часто встречался и образ товарища Сталина. Авторы таких произведений делали доброе дело. Они хотели хорошего нашей партии. Вместе со всем народом под руководством партии боролись за высокие коммунистические идеалы». Хрущев резко осудил всех, кто наклеивает ярлык ‘лакировщики’, на написавших о величайших победах, кто создавал положительный образ советских людей. О Сталинских премиях Хрущев сказал, что их, за редким исключением, давали заслуженно. И что он сам, если бы он был лауреатом Сталинской премии, носил бы почетный знак лауреата. Брежнев поступил проще – он просто его носил. Надел. А начал с лауреата Ленинской премии.
Если помните, Сурков говорил на II съезде писателей, что иногда давали неправильно; Крон, по сути дела, заявил, что их почти всегда давали неправильно; ну а Хрущев сказал, что они давались по большей части правильно.
Таким образом, первое наступление демократии в литературе сразу после XX съезда захлебнулось. Вскоре после выступления Хрущева, которое еще не было напечатано… Речи Хрущева не сразу печатались, потому что иногда он отрывался от бумажки, и тогда его несло; особенно если он выпьет – тогда его несло невероятно. Как-то он подкупил всех слушателей, когда после, там, хорошего банкета, сказал: «Китай – это вам не *** на палочке!», - через громкоговоритель на всю площадь. Так что он экал-бекал-мекал там в свои 60. Аппарат ЦК неделю, а то и две приводил в божеских вид его речи перед тем, как их опубликовать. Так вот, после этой ненапечатанной речи состоялся еще один пленум – правления Союза писателей, всего Союза, а не только Московского отделения. Это было 17 мая 1957 г. (Хрущев выступал 13-го). На этом пленуме критицистов отчитывали Л. Соболев, М. Шагинян, Н. Грибачев и другие. Это была победа литературной реакции.
19 мая на государственной даче Хрущев устроил пышный прием в честь писателй и других деятелей искусства. Этот прием документарно описан в рассказе Тендрякова «На блаженном острове коммунизма», как и борьба с космополитизмом в его рассказе «Охота». Л. Соболев лебезил перед Хрущевым и выпросил себе специально для него созданный, как говорит Тендряков, Союз писателей РСФСР. До 1959 г. не было этого Союза писателей РСФСР, в 1957 г. было принято такое решение. А на Маргариту Алигер, упорствовавшую в своих критических заблуждениях, Хрущев грубо кричал, ну и потом не раз в своих речах возвращался к ее отрицательному примеру. Не для печати – для ближайшего окружения – Хрущев говорил: «В культуре я сталинист». Но если Сталин, не имея образования был все-таки начитанным, то у Хрущева не было и этого. Симонов вспоминает, как реагировали политики между собой после его выступлений, сравнивая со Сталиным: «Конечно, был культ, но была и личность». Ну, об уровне культуры Хрущева говорят его высказывания в США в 1959 г. Он с собой взял свиту, в том числе Шолохова, чтобы представлял, так сказать, достойно советскую литературу, и высказывался без всякой цензуры о том, что он видел там в Соединенных штатах, и пропагандировал нашу культуру. В частности, 19 сентября на завтраке в одной из киностудий США Хрущев говорил: «Мы и материально хорошо обеспечиваем свою интеллигенцию. Во всяком случае, не приходится ходить к врачам с тем, чтобы их лечили от истощения. Зато они часто ходят к врачам. Которые помогли бы им избавиться от излишней полноты. Это неплохой показатель! Вот присутствующий здесь видный врач профессор Марков может подтвердить это». Апелляция к реальности, действительности – вот как мы хорошо живем, да: у нас писатели лечатся от ожирения. Хвастается он такими достижениями. На другой день 20 сентября на встрече с лидерами американских профсоюзов Хрущев сказал: «Когда мы были в Голливуде, нам показали танец канкан, в этом танце девушкам приходится задирать юбки и показывать заднее место. И этот танец приходится исполнять хорошим честным артисткам. Их заставляют приспосабливаться ко вкусам развращенных людей. У вас это будут смотреть, а советские люди от этого зрелища отвернутся. Это порнография, культура пресыщенных и развращенных людей. Показ подобных фильмов у вас называется свободой! Нам такая «свобода» не подходит. Вам, очевидно, нравится «свобода» смотреть на заднее место! А мы предпочитаем свободу думать, мыслить, свободу творческого развития». Вот такой руководитель у руководства страны. Во и попробуй его в чем убедить, еще и при том, что ничего не читал.
15.12.2004 (15)
Так или иначе, в выступлениях Хрущева о литературе и искусстве с 57 по 63 год (это было последнее его значительное выступление) повторяются одни и те же немногочисленные положения: в нашей советской истории хорошего гораздо больше, чем плохого, а современность и вовсе блистательна, так как мы идем к коммунизму, поэтому нельзя тех, кто такую историю и такую действительность славит, называть лакировщиками, положительная задача – основная задача литературы, писатели и художники – помощники партии. Народ и партия едины: кто в партии, тот с народом, кто с народом, тот обязательно будет в партии. Партия объявлялась непогрешимой. А Сталин, соответственно проводил антипартийную политику, извратив партийную политику Ленина. Утверждение своего, как и при Сталине, сопровождалось настороженным, мягко говоря, отношением к чужому, к иностранной литературе. Проявилось это страшнее всего в истории с Пастернаком в 58 году. Сама по себе публикация «Доктора Живаго» в Италии, после того как главный редактор «Нового мира» Константин Симонов отказался его публиковать и заявил, что опубликовать его не может, так как не согласен с политической концепцией романа и стоит на прямо противоположных позициях, реакции не вызвала. Публикацию постарались замолчать. Повторения ситуации 29 года, с Замятиным и Пильняком, не было. А вызвало реакцию присуждение роману нобелевской премии (Второй случай присуждения русскому писателю нобелевской премии, первый – Бунин). «Враг поддерживает роман, значит и Пастернак – враг».
Новый-старый редактор «Нового мира» Твардовский (Симонова сняли и отправили в командировку-ссылку в Ташкент за публикацию произведений – каких – он говорил раньше, на его место снова был назначен ранее снятый Твардовский) возмутился той реакцией, которую вызвал в западных странах «Доктор Живаго» и переслал Пастернаку письмо редколлегии «Литературной газеты» с подписями и редколлегии «Нового мира», которая так же возмущалась романом, видя в нем прежде всего политическое содержание.
Хрущев роман не читал, но ему показали надерганные из романа цитаты, тот прочел и пришел в ярость. В то время проходил пленум ЦК. Хрущев вызвал 1-ого секретаря ЦК и приказал в своем докладе сравнить Пастернака со свиньей, сказав, что тот даже хуже свиньи, так как та не будет гадить там, где ест. Вл. Семичастный даже предложил выслать Пастернака к «любезным его сердцу капиталистам». За это получил повышение – стал председателем КГБ и в 63 году активно участвовал в смещении Хрущева, а Брежнев за это отправил его на Украину – задвинул совсем: как и Хрущев в свое время, отодвинул тех, кто помог ему придти к власти.
На объединенном заседании президиума правления союза писателей СССР, бюро оргкомитета союза писателей СССР и президиума московского отделения Пастернак был исключен из союза писателей. По слухам, против исключения Пастернака проголосовало только два человека. Один из них – Твардовский. Он был против публикации этого произведения за рубежом, против присуждения Пастернаку нобелевской премии, но понимал значение Пастернака для поэзии.
31 октября 58 года состоялось общемосковское собрание писателей. Одобрили исключение Пастернака из союза писателей, выражали свое возмущение, предлагали лишить Пастернака советского гражданства. Председательствовал С. С. Смирнов, он сдерживал страсти на этом собрании. Кроме него выступало еще 13 человек: Л. Ошанин, К. Зелинский, В. Герасимова, В. Кольцов, А. Безыменский, А. Софронов, С. Аксенов, Б. Слуцкий, Г. Николаева, В. Солоухин, С. Барухин (?), Л. Мартынов, Б. Полевой. Никто не пробовал оправдывать Пастернака. Только Б. Слуцкий говорил значительно меньше других и потом до психушки дошел, переживая, что позволил себе это выступление. Выступать хотело еще 13 человек, в том числе Е. Долматовский, В. Инберг, В. Дудинцев (сам битый, хотел оправдаться за счет постернака. Потом, в перестроечные годы написал нашумевший роман «Белые одежды». Теперь умер и его никто не вспоминает). Когда принимали резолюцию, Вера Инберг, которую недавно критиковали как декадентку, заявила, что эстет и декадент – обвинение чисто литературное, декадент не содержит будущего предателя. С. С. Смирнов заметил: «Сказано очень определенно». Отклонил предложение писать правительству просьбу о лишении гражданства. Сказал, что правительство само разберется. Пастернак уезжать не хотел. Федин уговаривал его подписать письмо в ЦК с отказом от нобелевской премии и с рассказом о русских березках, без которых он не может жить. От нобелевской премии он вынужден был отказаться, а письмо в ЦК так и не подписал, как не подписал в свое время письмо с осуждением Тухачевского и некоторых других репрессированных военоначальников (37 г.). Но как тогда его подпись появилась среди других, так и теперь письмо от имени Пастернака было напечатано. Его раскаяние продемонстрировали и из СССР не стали высылать. Потом, через два года, когда хоронили Пастернака, Федин сказался больным и не вышел с ним проститься.
Потом не пенсии Хрущев прочитал «Доктора Живаго» и сказал – надо было напечатать. Ничего бы не случилось.
29 мая 59 года Хрущев выступил на третьем съезде писателей. К руководству союзом писателей пришел тогда К. Федин. Хрущев говорил во многом то же, что и раньше. Протестовал против клички «лакировщики» Писателей называл инженерами человеческих душ (без ссылки на Сталина повторял его выражение). Высказывался против особого внимания к отрицательному в жизни. «На кляче отрицательного не только из болота не выедешь, но и по хорошей дороге далеко не уедешь». Это по Хрущеву подход к человеку с заднего двора, с черного хода. Против скучных книг, которые надо читать с булавкой – уколешь себя, тогда проснешься. О книге Дудинцева (видимо «Не хлебом единым» - Н. О.): читал эту книгу и надо сказать без булавки читал. Есть там некоторые страницы, заслуживающие внимания. Дудинцев точно подметил некоторые отрицательные явления, но изобразил их нарочито преувеличено и обобщенно. Я уже говорил, что Дудинцев никогда не был нашим врагом и никогда не был противником нашего строя. Говорил, что даже хотел с ним побеседовать, но то одна делегация, то другая делегация – никак не нашел времени.
Напомнил поговорку «Лежачего не бьют» Если в идейной борьбе противник сдается, признает себя побежденным и выражает готовность встать на правильную позицию, не отмахивайтесь от него, поймите его, подайте ему руку, чтобы он смог в ряд встать и вместе работать.
Было принято целое постановление против одного тома «литературного наследства» - «Новое о Маяковском». С одной стороны отменили постановление об опере «…» А в этом томе была напечатана интимная переписка Маяковского с людьми, которые не уважались советским официозом и т.д.
А в 60 году была совершена акция не менее противозаконная, чем шельмование Пастернака, - изъятие всех экземпляров романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба». Правда, этим вопросом занимался не Хрущев, а секретарь ЦК по идеологии М. А. Суслов. Он Гроссмана принял, разговаривал как всегда вежливо, но рукопись вернуть отказался, сказав, что печататься она будет лет через 200-300.
Писатели поняли, что расчет на резкий поворот в культурной политике не оправдался, желающих оказаться на месте Пастернака не было. Вместе с тем изменения происходили естественным образом. Восстанавливались имена в истории литературы. Забытые, а тем более репрессированные писатели оценивались восторженно. В противовес этому с призывом объективно изучать историю советской литературы выступили Метченко «Историзм и догма» («Новый мир», 56г., №12), потом с небольшим добавлением Ломидзе и Деменьтьева под названием «За глубокую разработку истории советской литературы» статья была перепечатана в «Коммунисте» (1956 г. № 12). А. Макаров в 58 г. напечатал статью «Разговор по поводу», К. Зелинский в 58 г. напечатал статью «О назначении поэзии» в которой писал: «Я писатель не только двадцатых, но и тридцатых, и сороковых, и пятидесятых годов, и сравнивая все эти десятилетия своей литературной жизни искренне не могу признать, что в 20 чувствовал себя как в золотом веке, а теперь как под железной пятой. Наоборот, я искренне считаю, что та школа духовного обновления, которую я проходил вместе со всей нашей литературой, сделала меня старше разумом и больше приблизила к пониманию некоторых коренных вопросов жизни и литературы, чем в 20-х, когда я писал книгу «Поэзия как смысл». Мне кажется, сегодня такую книгу я написал бы глубже, научнее». (комментарии Кормилова – напуганный раз в 20-х годах РАППом, К. Зелинский так в основном и оставался К. Вазелинским)
В 58 году вышел первый том трехтомной истории русской советской литературы под редакцией Л. И. Тимофеева, среди авторов которой были Синявский и М. Щеглов. Происходили изменения в теории. Прошли конференции, например, по теории реализма и социалистического реализма. Конференция по проблемам реализма в мировой литературе прошла в 57 году. Материалы конференции вышли в 59 г. На ней впервые серьезно ставился вопрос о реализме как о конкретном писательском методе, а не чисто типологическом принципе. И впервые у А. Лаврентьева был поставлен вопрос о частотности термина «критический реализм». Говорилось о том, что нельзя реализм распространять уж на все эпохи, реализм все-таки 19 век, не раньше.
На конференции 58 года о социалистическом реализме Л. Вдовиченко (?) открыл вопрос о его многообразии. Говорил о его единстве, но применил формулировку не «единство и многообразие», а «единство в многообразии». Тогда это воспринималось как значительное теоретическое новаторство.
С той же позиции печатались статьи реакционной критики конца 50-х годов. В. Некрасов «Слова великие и простые» («Искусство кино») и В. Сорнова (?) «Глобус или карта двухверстка» («Литературная газета»). В. Некрасов критиковал получившую в 57 г. ленинскую премию «Поэму о море» (?) А. Довженкова, очень пафосную… Виктор Некрасов отрицал патетику, преувеличения, а его обвиняли в отрицании романтики и принижении действительности.
