Конспект, сверенный и расширенный по диктофонной записи
Критика послевоенного десятилетия не спешила откликаться на новые произведения, ждала присуждения Сталинских премий. В 1946 г. премию 2-й степени присудили повести Виктора Некрасова "В окопах Сталинграда". После этого вокруг нее разгорелись споры, дважды ее обсуждали в Союзе писателей в Союзе писателей: в ней видели отсутствие идейности и обобщения, "реализм на подножном корму", ее заглавие породило уничижительное по тем временам определение "окопная правда" - окопная, т. е. мелкая правда, незначительная, не то, что видно с большого командного пункта.
Бывало, споры происходили до присуждения премий. Так, в 47-м г. и в нач, 48-го статьей в "Литературной газете" в общем осудили роман Веры Пановой "Кружилиха", кромеТарасенкова. Роман был по тем временам довольно нелакировочный, но Сталину понравилось, присудили премию, стали хвалить.
Сталинские премии присуждались в 41 - 52 гг., потом ее возродили уже при Брежневе, с 70-го г. стали присуждать т. н. Государственную премию. Лауреатов Сталинской премии переименовали в лауреатов Государственной премии, но тогда уже приняли решение Государственную премию давать не раньше, чем раз в 5 лет, поэтому Юрий Бондарев писал роман один раз в пять лет. При Сталине премии присуждались ежегодно, могли присудить 1 человеку несколько раз подряд. Симонов получил 6 Сталинских премий, Семен Бабаевский - 3 Сталинских премии за 2 романа: "Кавалер Золотой Звезды", 1-ю книгу продолжения этого романа "Свет над землей" и 2-ю книгу этого романа "Свет над землей".
Всего за 41 - 52 гг. Сталинских премий в области литературы и искусства (по всем видам искусства, но литература всегда преобладала: литература получала до половины премий, иногда больше) присуждено более 2000 премий, 1735 (1635 - ???) лауреатов (практически каждый писатель, написавший официозное произведение, был лауреатом по крайней мере 1 раз).
Восхвалялись премированные романы и повести Михаила Бубеннова, Галины Николаевой и еще более слабые пьесы Анатолия Софронова, Николая Вирты, [Александра Сурова] и пр., поэмы Алексея Недогонова "Флаг над сельсоветом", Николая Грибачева "Колхоз "Большевик"" и т. п. 1951 - книжку о соч. Бабаевского выпустил приличный по тем меркам критик Александр Макаров - в [60-е] гг. он будет каяться и совсем иначе относиться к литературе.
Выступления руководителей Союза писателей - Фадеева, Симонова и др. - мало отличались от всей критики, они проводили линию, направляемую сверху. <...>
Фадеев отстал, не мог угнаться за молодыми ухватистыми ребятами, у него стала пробуждаться совесть. Он теперь уже не хотел быть секретарем правления Союза писателей - его заставили. Он пытался кому-то помочь: вытащил Николая Заболоцкого, Льва Гумилева, поддерживая тем Ахматову, но сам все больше приходил к внутреннему упадку, писал роман "Черная металлургия" о металлургах, которые были аналогами лысенковцев в биологии, т. е. демагоги, роман не закончен. Финал его жизни был трагическим: он уже очень многое понимал. Но Фадеев, как и вся современная ему официальная пропаганда, высоко оценивал советскую действительность, требовал общественно важных тем, личная сторона жизни людей может быть показана с тем большей жизненной полнотой и силой, с чем большей жизненной правдивостью и глубиной будет понята и решена в пьесе главная общественная тема, - говорил он в 49 г.
В затылок ему дышал Алексей. Сурков, который меньше был склонен поддерживать репрессированных и критикуемых писателей.
Когда в 46 вышел его роман "Молодая гвардия", критика отнеслась к нему с большим пиететом. Правда, Григорий Бровман, высоко положительно оценивая "Молодую гвардию" в целом, в обзоре прозы 1945 оговорил, что некоторые из конкретных фигур удались меньше, чем общий образ молодогвардейцев, начатая с широкой экспозиции, с большим размахом, "Молодая гвардия" закончена как рома-хроника, обилие событий затмило индивидуальные судьбы, композиция стала расплывчатой. И очень высоко оценили роман Фадеева Евгений [Степович (???)], Юрий Лукин, Александр Макаров, Семен Трегуб, Марк Чарный и др., особенно переусердствовал Ермилов - он писал: в романе Александра Фадеева "Молоджая гвардия" с непревзойденной еще в нашей литературе глубиной раскрывается высокий идейный и моральный облик советских людей, советской молодежи и руководящая роль партии в идейном воспитании народа.
Как ни странно, Сталин сначала не прочитал "Молодую гвардию". В 1947 студия киноактера под руководством Сергей Герасимова поставила спектакль, потом фильм по этому произведению. Сталину не понравилось: там в 1942 г. советские люди из Краснодона, вообще из Донецкой области бежали, практически бегом отступали, не говорилось о руководящей роли партии (только комсомольцы сами проявляли активность), все очень трагично. Он потребовал на ковер Герасимова и Фадеева. Фадеева не нашли. Сталин
На самом деле Сталин, ЦК объявил выговор руководству Краснодонского <...> за бездействие, молодогвардейцы организовали сопротивление.
Фадеев на это откликнулся как человек, не лишенный честности. Он знал, что портит свой роман, насыщая роман именами и событиями <...>, портит его, лишает сюжетного стержня. Он на это пошел, создавая роман в значительной степени документальный. Он был еще более - менее неплохой на фоне<...>, но Сталин и вслед за ним официозная критика обрушились на этот роман ведущего советского писателя за то, что там партия плохо показана (фактически совсем не показана), и армия слишком быстро отступает и пр. При этом статья "Правды" и "Культуры и жизни" - главного издания ЦК ВКП(б) - появились разгромные редакционные статьи в отношении этих романов. Фадеев был вынужден сесть за переработку. Он чего только не <...>, в т. ч. действия армии на фронтах, всего этого навставлял и испортил роман окончательно. После этого в 51-м г. в декабре "Правда" в редакционной статье стала восхвалять 2-ю редакцию "Молодой гвардии" и самого Фадеева уверили в том, что он чуть ли не классик советской литературы. Он так это и <...>: с одной стороны, захваливали, с другой сторноы, он понимал, что он автор только 2 законченных произведений, и то 2-е он под палкой переделывал - а [возглавляет] Союз писателей. Он писал субъективные заметки, в частности, что литература не может развиваться без большого художественного своеобразия, но никогда не печатал.
В конце 1951 - испортил свой юбилей. Ему было всего 50 лет. отмечали в Колонном зале Дома союзов. Он встал и сказал: не надо меня хвалить, ведь я автор [всего] двух законченных произведений - "Разгром" и "Молодая гвардия". (Об этом пишет в своих воспоминаниях Александр Яшин, который начинал с официозной поэмы "Алена Фомина", потом один из главных деятелей "оттепели"). Фадеева он вспоминает в этом смысле с пиететом. Он даже не вспомнил, что закончил свою речь Фадеев <...> в верности Сталину.
На рубеже 40 - 50-х - борьба с космополитизмом и буржуазным национализмом. Месяц критиковали украинских писателей Корнейчука, Ванду Василевскую (его жену - польку), Владимира Соснору, Максима Рыльского, Леонида Первомайского, который оказался одновременно и космополитом, и буржуазным националистом. Под большим подозрением были писатели Средней Азии: [уже] в 1946 жупелом стал "пантюркизм", они должны были учиться у Горького и писать в соответствии с нормами русских писателей - Горького, Маяковского, Шолохова Особенно была заметна критика в адрес писателей-евреев (и критиков). Кампания за раскрытие псевдонимов: в ней участвовали Михаил Бубеннов, Шолохов, возражал им Константин Симонов, который <...> Константин (в скобках - Кирилл) Симонов. Он на самом деле был Кирилл, но картавил, поэтому стал писать "Константин".
На самом деле он был сын царского полковника, по матери из рода князей Оболенских.
Он был против [кампании]. В постановлении 1949 "О проверке постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград"" в отношении "Знамени" все указывалось: Мельников - Мельман и т. д., расшифровывались псевдонимы.
На исходе жизни Сталина удар был нанесен по роману Гроссмана "За правое дело", который в рукописи одобрили Фадеев, редактор "нового мира" Твардовский, Тарасенков, Смирнов. А после публикации - читатели в многочисленных письмах. В феврале 53-го г. тот же М. Бубеннов подверг роман критике в "Правде", с которой спорить было нельзя. Он писал:образы советских людей в романе "За правое дело" обеднены, принижены, обесцвечены, автор [стремится] доказать, что бессмертные подвиги совершали обыкновенные люди, Василий Гроссман вообще не показывает партию как организатора победы в тылу, ни в армии; огромной теме организующей и направляющей роли коммунистической партии он посвятил только декларацию. (надо было еще и образы развернуть. Роман-то был посвящен Сталинградской битве, где роль партии была минимальна.) Появились и другие публикации против идеологически вредного романа А. [Перлин (???)] назвал его идеологической диверсией! Гроссман при участии Фадеева переделывал. 30 марта 1954 Фадеев писал в письме-рецензии в Воениздат: у романа были недостатки, но статья в "Большевике" (будущем "Коммунисте") и статья Бубеннова в "Правде" фактически зачеркнули роман, да и он сам, Фадеев, в "Литературной газете допустил неоправданно резкие оценки". О новом варианте роман Гроссмана Фадеев говорил как о незаурядном явлении советской литературы, это была одна из 1-х реабилитаций художественного произведения. Фадеев ее подтвердил публично на XIV пленуме правления Союза писателей и II съезде писателей (декабрь 1954).
Реабилитации после смерти Сталина не всегда удавались. 5 мая 1954 (?) - встреча [ленинградских] писателей с английскими студентами. Те попросили показать им могилы Зощенко и Ахматовой. Пригласили их. Студенты спросили Зощенко, что он думает о докладе Жданова о журналах "Звезда" и "Ленинград". Зощенко: как я, офицер еще русской армии, штабс-капитан этой армии, как я, боровшийся за свободу своей страны еще при царе, как я могу относиться к такой клевете? Критик Александр Дымшиц (Твардовский его считал мерзавцем), сделал два хороших дела: в 1973 издал в "Библиотеке поэта" первый советский сборник стихов Мандельштама с его (официозным) предисловием и то, что тогда он шепнул Ахматовой: постановление сохраняет свою силу. Сын Ахматовой сидел, в третий раз отматывал срок. Она сказала, что признает критику справедливой. После этого в 1955 ей дали дачу в Комарове (это была первая своя крыша над головой с 16-го г., когда она покинула дом Гумилева) и возможность что-то печатать. На Зощенко обрушилась 3-я (1-я на рубеже 1943 - 44 за "Перед восходом солнца", 2-я -1946 и дальше - после постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград") волна критики: он посрамил Советскую страну перед Западом. Последние годы жизни он добивался пенсии, которую получил единственный раз в жизни за месяц до смерти в 1958. В 1958 Ахматова написала стихотворение на его смерть. Там: "Прах легчайший" - так как он голодал.
Жданов умер в 48-м г. в возрасте 52 лет. Возможно, ему "помогли" его конкуренты Берия и Маленков. После этого все ленинградцы, которых он притащил в Москву, в т. ч .Кузнецов и Вознесенский, который тогда уже предлагал Сталину рыночные реформы, были расстреляны - было организовано "ленинградское дело":
Еще перед смертью Сталина поэты заговорили о неблагополучии в поэзии. Степан [Щипачев] выступил в "Правде" в декабре 52-го г., "Литературная газета" в редакционной статье (а редактором ее тогда был Симонов) в январе 53-го г. (опять-таки при жизни Сталина: Сталин умер 5-го марта) обратила внимание на недостатки поэзии: там все слишком обобщенно,эпизированно. Берггольц выступила в защиту лирического "я". Она не возражала против того, чтобы наша поэзия была не поэзией грусти и уныния, а поэзией света, но утверждала в лирике борьбу, преодоление, движение, неприятие мещанской самоуспокоенности как способ самовыражения. Говорилось о страхе поэтов перед искренностью (она это говорила в январе, а Померанцев - в конце 1953). Но против тезиса Берггольц о самовыражении выступили Борис Соловьев - будущий автор толстой книги о Блоке: якобы это самовыражение игнорирует познание объективной действительности. В статье "Поэзия и правда" (54-й г. <...>) Соловьев писал: автор "Писем с дороги" (Берггольц) преклонился перед страданием как якобы той безмерно огромной силой, с которой бесполезно бороться, лучше признать ее могущество и красоту и тем самым попытаться именно в ней обрести свое счастье. Как видим, самоутверждение (в кавычках) увело автора "писем" далеко в сторону от искусства социалистическогго реализма. Против Берггольц выступили Николай Грибачев, поэт Сергей Смирнов (НЕ путать с автором документальных вещей о войне - Сергеем Сергеевичем Смирновым). Симонов в 54-м выступил за необходимость поэзии всего, что есть в душе человека, включая боль разочарований - статья называлась "Человек в поэзии". Образцом многосторонности изображения человека в прозе он назвал романы Бориса Горбатова "Донбасс"и Всеволода Кочетова "Журбины" - ультрапролетраские романы: по тем временам они еще казались более - менее живыми. А в поэзии Симонов вполне традиционно покритиковал Пастернака и Сельвинского за индивидуализм Симонов говорил также о необходимости стихов о гражданском мужестве, об отстаивании своих взглядов, о борьбе с обывательщиной приятельских отношений
Наиболее значительные изменения произошли в конце 53 и 1-й половине 54 г. Статьи Померанцева, Федора Абрамова, Марка Щеглова, Михаила Лифшица.
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ, ОБСУЖДАВШИЕСЯ В ЭТОТ ПЕРИОД.
Журнал "Октябрь" в 1947 - 48 провел дискуссию о социалистическом реализме. Самый горячий спор между критиками Ольгой Гру(н/д)цовой и Борисом Бяликом. Гру(н/д)цова: художник социалистического реализма обязан показывать борьбу старого с новым в каждом из персонажей (т. е. дозирование положительного и отрицательного, как в критике РАПП). Бялик настаивал: правильнее пережитки капитализма, в т. ч. бюрократизм, персонифицировать в образе одного героя, а социалистические начала - в образе другого героя, а затем дать их в жизненном столкновении между собой, показав победу [социалистического начала]. Анатолий Тарасенко(в) в статье "Советская литература на путях социалистического реализма" в общем верно сказал о схоластичности этого спора: это спор не о методе, а о сюжете и темах. Но сам Тарасенк(о) нормативно рассуждает о начале социалистического реализма: до революции были только его элементы, т. к. Горький и после допускал противоречия и ошибки. Социалистический реализм начинается только с "Дела Артамоновых", т. е. с 20-х, а вполне укрепился после возникновения материальной базы социализма, после окончательной победы социалистической промышленности над частнокапиталистическими элементами, после года "великого перелома" в деревне, когда вся основная масса крестьянства стала на путь социализма, после того как наголову были разбиты происки троцкистской и бухаринской оппозиции, представлявш[ей] собою гальванизацию старых классов. О соцреализме говорилось как о методе, выдвинутом тов. Сталиным.
Критика не согласилась с Тарсенковым насчет времени возникновения соцреализма: Белик, Ермилов вели родословную соцреализма по-прежнему с дореволюционных времен. Теоретики социалистического реализма объективно способствовали утверждению всяких идеологических схем. Так, в статье Тамары Мотылевой "Об утверждающем и критическом начале в социалистическом реализме"(47 г.): сближались предатель Стахович ("Молодая гвардия" Фадеева - в жизни такого персонажа не было), журналист Лабазов (роман "Буря" Эренбурга), докторСупруго?в (индивидуалист, из романа Веры Пановой "Спутники"). Все эти образы возводились к образу генерала Го?рлова (пьеса Корнейчука "Фронт"): несомненная заслуга советских писателей - что они нащупали в современной жизни этот тип ненаказуемого преступника, потенциального вредителя, пассивного, вольного или невольного пособника врагов. (Во время войны Горлова не обвиняли в том, что он предатель: обвиняли в том, что он отсталый, не умеет командовать; теперь уже - враг народа, одна оценка.) Ермилов осуждал театральную постановку, где Горлов пел песню: "По военной дороге Шел в <...> и тревоге Боевой восемнадцатый год. Были сборы недолги: От Кубани до Волги <....> поход": он не имеет права петь про 18-й год, т. к. он предал 18-й год, он изменник, предатель. Анатолий Тарасенков в статье 47 г. "Горький - родоначальник и вождь советской литературы" не менее вульгарно трактовал образ Самгина, тоже в духе предательства и вредительства: Клим Самгин - предшественник тех, кто убил Горького. Горький считался убитым врагами народа. (Если его кот-то убил - есть такая версия, в частности, Вяч.Вс. Иванов так считает - что убил его Сталин, когда он ему уже перестал быть нужен. когда слишком часто стал заступаться за писателей, накануне 37 г. он перестал быть yety и потому был уничтожен.) Ермилов в книжке "Некоторые вопросы теории советской драматургии: о гоголевской традиции" (53), декларативно заявив, что социалистический реализм против лакировки и нормативизма, формулирует нормы правы авторы тех произведений, в которых изображается советский коллектив или положительный герой, решающий творческую, созидательную задачу, преобразующую жизнь, осуществляющую наступление социализма, его наступление вперед к коммунизму, в ходе этого движения встречая сопротивление и отбрасывая прочь с дороги скрытых врагов, фальшивых, гнилых людей, тех, кто мешает наступлению перевоспитывает отсталых в передовых советских людей и, наоборот, не правы авторы тех произведений, в которых советский коллектив или положительный герой не осуществляет никаких своих положительных задач, не имеет своего сквозного действия. [но] поставлен в положение обороняющейся стороны. Ермилов шельмовал Платонова, Гроссмана, Твардовского как автора книги "Проза, Родина и чужбина", Симонова - редактора "Нового мира" и т. д., и, конечно, Зощенко. Значит, соцреализм понимался прежде всего как привнесение активных действий (,) новых людей и шельмование гнилых, фальшивых. В более или менее откровенной форме говорилось о приподымании действительности; а если кто-то с этим не соглашался, как Фадеев или Тарасенко(в), то потому, что сама современная действительность, по их словам, достаточно величественна и романтична, чтобы ее еще приподнимать.
Одно из ключевых понятий в критике этого времени - ТИПИЧНОСТЬ. Но было 2 диаметрально противоположных и вместе с тем одинаково нормативных толкования типичности: типическое как
1) массовидное
2) редкое, но особо прогрессивное и перспективное.
В конце войны Сталин уже считал шпионами Алексея Толстого, Эренбурга, Павленко, у него была болезненная шпиономания.
Кроме того, под типичностью понималась, в сущности, и широта, тематический охват всего существенного. Украинского поэта Владимира [Сосюру за стихотворение "Люби Украину"] критиковали в партийной печати и критике (например Виталий Озеров в брошюре "Проблемы типичности в советской литературе" [в декабре этого года (???)]) за то, что в этом произведении не показаны связи Украины с другими народами СССР, не показана горькая судьба дореволюционной деревни Украины, нет яркого отображения новой, социалистической жизни украинского народа.
Были и более гибкие понимания типического. Например, в 47 г. Борис Емельянов (который в свое время пытался приглушить дискуссию о "Тихом Доне" в 40 г.) назвал типическими образы Егора Булычева и Григория Мелихова: Мелихов есть фигура нетипическая в представлении вульгарных социологов, но типичен для эстетики Горького, эстетики социалистического реализма.
В 52 г. состоялся, спустя 13 лет после XVIII - XIX съезд партии. Сталин произнес короткую речь, будучи стар; доклад делал Маленков. В этом докладе Маленков приветствовал заострение типического: типическое есть основная сфера проявления партийности в реалистическом искусстве, проблема типичности есть всегда проблема политическая. Эти высказывания были охотно <...> критикой. Ермилов сказал, что Маленков развил учение революционных демократов. Виталий Озеров на этот счет превзошел самого Ермилова, сказав, что это развитие в новых условиях положения марксизма о типических характерах [и] типических обстоятельствах. Теперь понимание типического как массовидного стало подвергаться лютой критике, впереди был Ермилов. О типическом напечатаны статьи. Анатолий [Караганов] признавал одним из видов типического и часто повторяющееся, [но на Маленкова тоже ссылался: тоже на то, что передовое у нас типическое]. Не ссылался едва ли только один Валентин Фердинандович Асмус, но и он был уверен, что социалистическому реалисту необходимо изображать как сущее то, что только, может быть, еще только зарождается, новое , прогрессивное. Вот это уже здание без крыши, которое надо изображать с крышей (у Луначарского еще этого не было, была только мысль, что надо иметь в виду, что крыша будет). Александр Ревякин, академический литературовед, в книге "Проблемы типичности в художественной литературе" (54 г.), развивал теорию типического в обобщающем и индивидуализирующем вариантах, распространял понятие типического на все элементы содержания и формы произведения, даже на жанр (водевиль - нетипический жанр, сюжеты ранних вещей Достоевского - "Хозяйка", "Двойник" - нетипические, поэтому Достоевский плохой писатель). Он перечислял названия водевилей 40-х гг. Соллогуба и прочих: <...>
Но признание типическим и массовидного, и единичного вело так или иначе к теоретическому обоснованию уравнивания того и другого, о чем в декабре 54 г. говорил на II съезде писателей Александр Яшин: изображая единичное как массовое, утвердившееся уже повсюду, мы начали приукрашивать жизнь деревни и тем самым обедняли, [принижали (???)] духовный мир <...> советских людей. Яшин это трактовал как отступление от социалистического реализма (иначе тогда было просто нельзя).
Соответственно типическому понимался конфликт. С одной стороны, возвеличивание послевоенной социалистической действительности вело к бесконфликтности как таковой: кБабаевскому в прозе, к Николаю Вирте, Софронову и Сурову в драматургии. Но гнилых, фальшивых людей надо было истреблять, очищать общество критикой - и не просто очищать: Жданов в своем выступлении на дискуссии по книге Григория Александрова, философа, "История западноевропейской философии" в 47 г., заявил, что раз у нас антагонистических классов больше нет, то развитие от низшего к высшему у нас происходит не в форме борьбы классов, а в форме критики и самокритики, являющихся подлинной движущей силой нашего развития, могучим инструментом в руках партии; никто никогда критику и самокритику не ставил так высоко. Теперь уже весь марксизм предали забвению, Маркса не вспоминают, основное положение: критика и самокритика - движущая сила нашего общества.
О необходимости конфликтности в драматургии говорили еще в 47 - 48 гг. во время дискуссии о драматургии в журнале "Театр" Евгений Холодов, Борис Емельянов, Александр Крон, но официальная критика обернула это против пьес, в которых показывалась личная жизнь 11 декабря 48 г. газета "Советское искусство" в редакционной статье "За подлинную партийность драматургии" критиковала пьесы, трактовавшие мещанские и адюльтерные проблемы в кавычках, потому что они говорили о людях, которым послевоенная жизнь представлялась эпохой идиллического обывательского благополучия, А общественная тема служила оправданием любой халтуры. Вот аннотация пьесы Сурова "Зеленая улица" в журнале "Театр" (48 г., № 9): "Герои пьесы - советские люди, борющиеся за [быстрейшее] выполнение пятилетнего плана развития народного хозяйства. Утверждение социалистического отношения к труду; разоблачаются и преодолеваются отдельные эгоистические стремления, крепнут моральные качества советских людей, стираются грани между трудом рабочего и трудом инженера, сливаются наука с практикой, основой жизни становятся коммунистические принципы труда, как источника силы и радости человека".
Александр Крон в 48 г. писал в журнале "Театр", что уже не раз слышал в среде драматургов, что типическим конфликтом становится теперь борьба хорошего с лучшим, т. е. в общей форме выступления против бесконфликтности уже в 47 - 48 гг. В 52 г. с подачи Сталина на XIX съезде партии были осуждены сторонники теории бесконфликтности. Маленков на этом съезде в докладе высказался за жесткую борьбу с недостатками, за сатиру, которая бы огнем выжигала все недостатки: нам Гоголи и Щедрины нужны, - заявил он. О Гоголе и Щедрине в то время писал Ермилов. А в народе сложилась пословица: [нам нужны поскромнее (???)] Щедрины И такие Гоголи, Чтобы нас не трогали.
Надо было преследовать врагов народа. Азербайджанский поэт Самед Вургун в начале 53 г. [эмоционально] бранил бесконфликтников, не желающих писать о большой борьбе между светлым и темным, между передовым и отсталым, между революционным и контрреволюционным и объяснял этот факт (того, что это мало показывается) отсутствием смелости, мужества, смелости показать эту борьбу с позиций писателя-гражданина, с позиций большого искусства. Т. е. по сути дела борьба с теорией бесконфликтности оказалась еще хуже, чем сама теория: она вылилась в раздувание политического психоза. Сталин уже готовил новый 37 г., в 53 г. должен был разразиться новый террор против интеллигенции.
Одновременно Ермилов выразился определенно: теория бесконфликтности искусства фактически направлена на притупление политической бдительности наших художников. А в качестве положительного примера Ермилов приводил пьесу латышского драматурга Августа Я*кобсона "Шакалы". Шакалы - это американские бизнесмены, <...>, задумывают нападение на Советский Союз. Ту же пьесу одобрял Виталий Озеров: в ней американские поджигатели войны, по словам Озерова, были показаны бандой современных каннибалов во фраках и мундирах.
Такой критикой Озеров заработал себе потом пост председателя Совета по критике и литературоведению при Союзе писателей, долго возглавлял "Вопросы литературы".
Фактически с бесконфликтностью после смерти Сталина пришлось "воевать" и Марку Щеглову, и ряду выступавших на II съезде писателей, в сущности, и [Померанцев], и Абрамов выступали прежде всего против теории бесконфликтности в тогдашней прозе, хотя в основном эту теорию связывали - ну, не теорию, теория - это условное обозначение - с драматургией.
Официальная критика призывала и героя советской литературы сделать достойным его великой эпохи. Всякий соответственно воспитанный может стать таким, как Мересьев, Зоя Космодемьянская и <...> - писала Алиса Марголина в 47 г. Ермилов говорил о максимальной типичности именно Корчагина и Мересьева. Озеров в первую очередь за то и критиковал "За правое дело", что таких больших сильных характеров в этом романе не видел. Вообще в то время считалось, что положительных героев в произведении должно быть больше, чем отрицательных и что 1-й секретарь райкома должен быть умнее 2-го секретаря.
Естественно, что одним из пунктов критики в статье Померанцева была критика культа личности героя романа сверхгероя и лакировки. Отсюда вся эта критика утеряла героев, красавцев, вплоть до <...> и т. д. Уже после смерти Сталина появилось понятие "культ личности", но еще без Сталина - Хрущев готовил постепенно: он критиковал культ личности как отвлеченную категорию, а в 56 г. отважился покритиковать и культ личности Сталина.
Статьям Щеглова, Померанцева, Абрамова было и противодействие. 54 г.: Анна Протопопова в "Комсомольской правде" и "Литературной газете" выступила со статьями: "Сила положительного героя" и "Усилить воспитательное воздействие литературы", где поставила задачу создать образ идеального героя: в произведениях о современности, изданных за последние годы, нет такого положительного героя, который поражал бы воображение наших 17 - 20-летних современников, наполнял бы их душу восторгом. А. Эльяшевич провозгласил в ленинградском журнале "Звезда" (54 г., № 10), статья "Будни или праздники": нам нужна праздничная литература (не литература о празднике, а именно праздничная литература), поднимающая человека над мелочами и случайностями.
Очень влиятельный критик, работавший в аппарате ЦК, Борис Рюриков в статье 54 г. "Эстетический идеал и вопрос о положительном герое" высказал беспокойство по поводу того, что в некоторых произведениях писателей старшего поколения и в иных книгах представителей писательской молодежи сильны черты приземленности, объективистской неопределенности, расплывчатость, бесхребетности (под старшим поколением имелся в виду Эренбург, написавший повесть "Оттепель": в 54 г. она прозвучала как какое-то открытие; официоз, в т. ч. и Хрущев, критиковал эту повесть на протяжении 50-х - значительной части 60-х гг.).
Осуждались в послевоенное десятилетие и другие теоретические понятия, в т. ч. "традиция" и "новаторство". Такие критики, как Ермилов, отличались преемственностью прежде всего нового и прогрессивного: большевики в этом смысле оказывались преемниками Гоголя, который истолковывался прежде всего как критик и отрицатель самодержавно-крепостнического строя.
