Комментарий Жданова: "Вот какой был Ленинград и каким стал теперь: плохим, некультурным, грубым, и в каком неприглядном виде он предстал перед бедным милым Онегиным. Вот каким представил Ленинград и ленинградцев пошляк Хазин. Дурной, порочный, гнилой замысел у этой клеветнической пародии. Как же могла редакция "Ленинграда" проглядеть эту злостную клевету на Ленинград и его прекрасных людей, как можно пускать хазиных (с маленькой буквы) на страницы ленинградских журналов и <...> (вопросительный знак)". Говорилось там, что ЦК предполагает подтянуть [наш] идеологический фронт по всем другим участкам нашей работы, а то у нас если [вдруг] какой брак на производстве - покритикуют, это вроде в порядке вещей, а в литературе такой же брак, который касается, так сказать, душ нашей молодежи, который воспитывает <...> советских людей, у нас не привыкли трогать. А теперь <...> осуждался Николай Тихонов, вообще правление Союза писателей. После этого правление Союза писателей перетасовали: Тихонова сняли и вернули опять Фадеева на пост, только пост стали называть иначе: не председатель правления Союза писателей, как это было при Горьком, а Генеральный секретарь - Генеральный секретарь Правления Союза писателей. У него было 4 заместителя, первым из этих заместителей был назван Константин Симонов.
В докладе Жданова говорилось: "Кончено, наша литература, отражающая строй более высокий, чем любой буржуазно-демократический строй, культуру во много раз более высокую, чем буржуазная культура, имеет право на то, чтобы учить других новой общечеловеческой морали" (вот такой был моралист, да еще и общечеловеческий) - в том смысле, что наша мораль должна охватить все человечество. а вовсе не быть снисходительной к каким-то там другим классам и сословиям.
В докладе Жданова говорилось еще и о том, что слишком много увлекаются современные писатели исторической темой. В 30-е гг. историческую тему, особенно после 1-го Съезда писателей, помните, как раз стали приподнимать. Она давала аналоги, она давала как бы мотивировку возможностей построения социализма в одной стране: при Петре I можно было страну поднять - почему нельзя сейчас. А теперь - теперь, когда вот этот национальный принцип восторжествовал - по сути, над классовым - во многих исторических произведениях стали хвалить царей, ханов, вельмож. И вот теперь опять произошло изменение методологии. Теперь оставили этот национальный патриотизм, но вернули и прежний классовый подход, и мы стали лучше всех по 2 параметрам: потому что русские и потому что советские, т. е. уж совсем во всех отношениях лучше всех.
Вскоре после постановления "О журналах "Звезда" и "Ленинград"" было принято постановление "О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению" 26 [августа] того же 46-го года, где было признано неудовлетворительным состояние репертуара, слишком много исторических пьес (или вообще пьес <...> о прошлом), причем имелись в виду здесь пьесы не только советских авторов, но и переводы иностранных пьес - например, Эжена Скриба. Пьесы советских авторов на современные темы практически вытеснены из репертуара крупнейших драматических театров страны: в МХАТ из 20 только 3 о современности, имени Моссовета - 2 из 9 спектаклей, в Малом - 3 из 20, имени Вахтангова - 2 из 10, Ленинградском им. Пушкина 2 из 10, Киевском драматическом театре им. Ивана Франко 3 из 11 и т. д. Конечно, современную тему разрабатывать неконъюнктурно было нельзя, поэтому [все-таки] писать на историческую тему было легче, а тем более было легче ставить переводные пьесы - пьесы западных авторов, но это-то и стало как раз криминалом: западная культура в маразме, - заявил Жданов, - а у нас переводят западные пьесы, куда уж это годится. Говорилось, что явно ненормальное положение усугубляется слабостью, безыдейностью ряда пьес, перечислялись некоторые пьесы теперь уже забытых авторов; как правило, советские люди в <...> пьесах изображаются в уродливо карикатурной форме, примитивными и малокультурными, с обывательскими вкусами и нравами, отрицательные же персонажи наделяются более яркими чертами характера, показываются сильными, волевыми, [искусными]. События в подобных пьесах изображаются часто надуманно и лживо, ввиду чего эти пьесы создают неправильное, искаженное представление о советской жизни. Значительная часть поставленных в театрах пьес антихудожественна и примитивна, написана крайне неряшливо, безграмотно, без достаточного знания авторами русского литературного и народного языка. И то, что так нехорошо пишут пьесы, и то, что их пишут на исторические темы, это решительно осуждалось, говорилось о неудовлетворительной работе драматургов и Правления Союза писателей, которое устранилось от руководства их деятельностью; нет принципиально большевистской театральной критики, критиков вообще очень мало, и при этом они проявляют групповые, приятельские пристрастия, часто статьи пишутся малосведущими в искусстве личностями, нередко заумным языком, малодоступным для читателей. (Язык постановлений был доступным для читателей...) Мало отводится внимания театральному искусству центральной газетой, совершенно неудовлетворительно ведутся газета "Советское искусство" и журнал "Театр", захваливают[ся] посредственные спектакли, робко и неумело поддерживают хорошие пьесы. Некоторые критики и драматурги, театральные работники утрачивают ответственность перед народом, перестают двигаться вперед. И опять-таки, конечно, предъявлялись претензии определенным личностям - вообще во всех этих постановлениях обвинялись те или иные лица, те или иные руководители, ну, в данном случае начиналось с председателя Комитета по делам искусств тов. Храпченко -Храпченко потом был долгое время академиком-секретарем Отделения литературы и языка Академии наук СССР, тогда он еще был таким... государственным чиновником - председателем Комитета по делам искусств. Опять-таки вся эта брань, так сказать, была, обязывали газеты многочисленные, начиная с "Правды" и "Известий", реагировать на театральные постановки, говорилось: "Обязать Комитет по делам искусств организовать постановку не менее 2 - 3 новых спектаклей - новых, высококачественных в идейном и художественном отношении спектаклей на современные советские темы". В порядке, так сказать, директивы ставить не меньше 2 - 3 высокохудожественных спектаклей. Т. е. ЦК распоряжался и степенью художественности. И т. д. Следом 4 сентября 46-го года было принято постановление о кинофильме "Большая жизнь" режиссера Лукова по сценарию Павла Нилина. В свое время, <...> войны, это был очень популярный фильм, там играли Борис Андреев, Петр О/Алейников, популярнейшие актеры, из этого фильма песня популярная вышла - "В степь донецкую парень молодой", а тут 2-ю серию Луков поставил с теми же героями, в постановлении эта серия определялась как порочное в идейно-политическом и крайне слабое в художественном отношении произведение. Восстановлению Донбасса уделено мало внимания, не показан подлинный размах этого восстановления, в основном лирические переживания, примитивно изображенные. Восстановление вообще ведется, как после гражданской войны, грубой физической силой, а не техникой, [значит,] консервативные методы работы, инициатива рабочих не встречает в фильме поддержки со стороны государства, которое даже противодействует им, это <...> фальшивое и ошибочное изображение. Фальшиво изображены партийные работники, секретарь парторганизации в нарочито нелепом положении: его поддержка инициативы рабочих по восстановлению шахты якобы может поставить его вне рядов партии. С кем мы уже проходили Марка Щеглова, я упоминал об этом факте: постановление 46-го года говорилось, что партийного работника, честного, разве можно поставить вне рядов партии, как будто мало в 37 - 38-м годах этих честных партийных работников перестреляли. Т. е. какая-то норма, представление о действительности уже целиком, по сути, вытеснила саму действительность. И [будто] война уже закончилась, все демобилизовались и вернулись, фильм "Большая жизнь" проповедует отсталость, бескультурье и невежество, выдвига[ю]т в фильме невежественных людей на руководящие посты - разве такое бывает? Герои в основном бездельничают, занимаются пустопорожней болтовней и пьянством, красноармейцы оставлены ранеными на поле боя, жена шахтера Тоня полностью равнодушна к ним. (Она своего мужа ищет, естественно, как она подберет всех этих бойцов, но тем не менее вот она равнодушна.) Вместо ремонта протекающего от дождя помещения посылаются [увеселители] с гармошкой и с гитарой. Художественный уровень не выдерживает критики. Эпизоды раздробленны, их связывают многочисленные [выпивки]. Введенные в фильм песни (композитор Никита Богословский, авторы текстов песен Алексей Фатьянов, Владимир Агапов), проникнуты кабацкой меланхолией и чужды советским людям. Талантливым артистам навязаны нелепые роли. ЦК возложило ответственность на председателя комитета Министерства кинематографии товарища [Большакова] и вообще указывает на то, что в последнее время выпущен ряд неудачных и ошибочных фильмов, например, 2-я серия "Ивана Грозного" Сергея Эйзенштейна, "Адмирал Нахимов" (режиссер Всеволод Пудовкин), "Простые люди" (Козинцев и Трауберг), то есть как раз самые сильные режиссеры того времени называются. Это признается: талантливые режиссеры легкомысленно и безответственно, как и многие мастера кино, относятся к своим обязанностям, они недобросовестны, не изучают [дело], за которое берутся. Пудовкин исказил историческую правду, создав художественный фильм не о Нахимове, а о <...> с эпизодами из жизни Нахимова, [выполив] такие факты, как то, что русские в Синопском бою взяли в плен целую группу турецких адмиралов во главе с командующим. Ну, Пудовкину пришлось тут же фильм переделывать, чтобы там этот старший <...> вручал Нахимову свою саблю, сдаваясь в плен. Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма "Иван Грозный" обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки [дегенератов] наподобие американского "Ку-клукс-клана", а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, - слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета - вроде Гамлета совсем плохо, [чего] ж там этого английского Шекспира превозносить, он соотечественник Черчилля, да и вот эта "Большая жизнь" - это тоже незнание темы. Министерство кинематографии [безуспешно расточает] большие средства, все определяют личные приятельские отношения и т. д. Опять <...> конкретным людям. Сталин после этого все фильмы - он и раньше это делал - обязательно стал просматривать сам и лично выпускать их на экран, потому что газеты, книги далеко не все читали, а в кино ходили все. Телевизоров не было, ходили в кинотеатры, и количество фильмов было резко сокращено до 12 - 14 фильмов в год, зато уж каждый из них, так сказать, "вылизывался" в соответствии со вкусами хозяина. Правда, действительно, была и определенная расхлябанность после войны. Об этом говорит постановление "О мерах по улучшению ведения ведомственных журналов", опубликованное в апреле 47-го года. Там говорилось, что многие журналы не улучшаются, на/заполняются официальными материалами, а это проявление безынициативности, журнал "Творчество" в 46-м году выпустил только 3 №№ вместо 12 (13?) , а журнал "Искусство" вовсе не выходил. "Искусство кино" выпустил 4 №№ вместо 12 и приступил <...> за 47-й год, не рассчитавшись с подписчиками, и т. д. Так что это, пожалуй, постановление было действительно [по теме], что называется. 10 февраля 48-го года было принято постановление об опере "Великая дружба". Я перечисляю все постановления, по всем видам искусства, потому что все они влияли и на литературу, и на литературную критику. Так или иначе положения их хоть как-то так... то, что увлекаются историческими темами, - это переносилось, конечно же, и на литературу; то, что поощрялось, теперь стало осуждаться. Об опере "Великая дружба" Вано Мурадели, поставленной по либретто Георгия Мдивани к 30-летию Октябрьской революции: антихудожественная музыка, невыразительная музыка, бледная, сумбурная и дисгармоничная. Композитор не пользуется богатством народных мелодий - Сталин любил "Сулико" ("Где же ты, моя Сулико..."). Композитор не пользуется богатством народных мелодий, в погоне за оригинальностью в кавычках он пренебрег лучшими традициями классической оперы. События 18 - 20-го годов на Северном Кавказе даны неверно, из оперы создается неверное представление, будто такие кавказские народы, как грузины и осетины, находились в ту эпоху во вражде с русским народом, что является исторически фальшивым, так как помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы. Имейте в виду: все эти постановления изучались в школе. Внучка последнего мужа Ахматовой Аня К(о/а)минская изучала в школе постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград". Высланные в Казахстан, чеченцы это постановление в школе обязаны были изучать. Так что последствия этого мы сейчас расхлебываем. Если бы наши руководители, которые догадались только при Горбачеве отменить постановление Политбюро - вот это постановление о журнале "Звезда" и "Ленинград" - хоть подумали, что остальные-то тоже надо бы отменить. Нет - в 89-м году отменили постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград" то*лько. А это все оставалось якобы в силе. Так вот те дети. которые эти постановления учили в школе, теперь - там - аксакалы, самые уважаемые люди. Так что думать надо было раньше. Но Горбачев историю критики не изучал. Хотя постановления он изучать должен был - как комсомольский, партийный работник, конечно же. Забыл, забыл, думал только о своем. В постановлении говорилось: товарищМурадели стал на губительный формалистический путь, [с ним] вообще неблагополучно - еще в 36-м году "Правда" критиковала антинародные формалистические извращения в опере Шостаковича "Леди Макбет Мценского уезда", а после постановления 46-го года в советской музыке не произошло никакой перестройки: формалистические, антинародные направления, они себя проявляют у тов. Шостаковича, Прокофьева, Арама Хачатуряна, так, [Шоболина, Попова, Метковского ] и других, которые превращают музыку в какофонию, практически нагромождение звуков, что дает звукам современной модернистской буржуазной музыки Европы и Америки, отображает маразм буржуазной культуры, тупик музыкального искусства. Наши композиторы считают, что народ якобы не дорос до их музыки, но это еще не изжитые пережитки буржуазной идеологии, неправильную линию проводит комитет по делам искусств опять-таки представитель министра тов. Храпченко и Оргкомитет по делам Союза советских композиторов (тов. Хачатурян). Не развивали правдивость, реалистичность в музыке, органическую <...> с народом и т. д. Опять-таки осуждалось формалистическое направление, и писатели бросились писать роман о композиторах-формалистах, а критики - их восхвалять. Кроме Марка Щеглова.
В 48 - 51-м гг. было принято 2 постановления о журнале "Крокодил" - сатирическом журнале. Надо было разоблачать кого? Конечно же, буржуазный маразм, конечно же, не свои недостатки. а главным образом <...> чужие. В январе 49-го года было постановление о журнале "Знамя" - это была проверка выполнения редакцией журнала "Знамя" постановления ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград". Тоже масса была претензий к печатавшимся там произведениям, в частности, говорилось, что в статье Бориса Кастелянца о "Кружилихе" Веры Пановой (а это произведение, которое понравилось Сталину) высмеивается излишнее желание советских читателей видеть героями нашей литературы полноценных, духовно здоровых людей, героев без ущербных черт автор называет гладко выутюженными. В статье Бориса Рунина о романе Григория Коновалова "Университет" идеологическая выдержанность героев романа, представителей передовой советской науки осуждается как признак их умственной ограниченности, т. е. критик осмелился осудить роман официозного писателя Григория Коновалова, где показана была борьба с космополитизмом, с этими самыми передовыми нашими писателями, которые признавали какие-то достоинства и иностранных авторов. Томашевского выгнали с работы за то, что он был автором книги "Пушкин и Франция". И т. д. еще <...> постановлени[я]. Очень показательно постановление "О издании Гослитиздата" (февраль 48-го года). С одной стороны нам как бы демонстрирует заботу о читателях, демократический подход, а с другой стороны - какая мелочность, вот до чего дошли: высший орган власти, ЦК ВКП(б), указывает на отдельные издания! Постановление маленькое, прочитаю целиком: "Гослитиздат выпустил в качестве подарочных в кавычках изданий "Мертвые души" Н. Гоголя и роман "Петр I" А. Толстого. Книги эти тяжелые по весу, для чтения крайне неудобны [а/и] по цене слишком дороги. Формат этих книг более чем в 4 раза превышает обычно принятые книжные форматы, роман "Петр I" А. Толстого весит 4 с половиной килограмма, цена книги - 70 рублей, книга "Мертвые души" весит 2 килограмм, цена - 50 рублей, тираж - по 10 тысяч экземпляров. ЦК ВКП(б) осудил выпущенные Гослитиздатом подарочные в кавычках издания произведений Н. Гоголя "Мертвые души" и А. Толстого "Петр I как дорогостоящие, громоздкие, неудобные для чтения и неудачные по оформлению. ДиректоруГослитиздата товарищу Головинченко запрещено впредь выпускать издания подобного типа". Вот это называется тоталитаризм - не просто авторитаризм, а тоталитаризм, когда тоталитарно охвачено все, даже такой ерундой занимается ЦК - высший орган... фактически высший орган власти в Советском Союзе.
Было принято постановление уже в 52-м году "О фактах грубейших политических искажений в текстах произведений Демьяна Бедного". В провинциальных издательствах раскопали все-таки, что тексты Демьяна Бедного печатались по первым вариантам, а ведь Демьян Бедный подвергался критике в советской печати. Он после этого улучшал свои произведения в соответствии с рекомендациями советской критики - почему не последние издания, а именно эти самые первые? Вот такие постановления были обязательны к выполнению и определяли настрой критики в первое послевоенное десятилетие.
Прежде всего, конечно же, прославляли современную советскую действительность -эту страшную действительность, когда по улицам Москвы ползали безрукие, безногие инвалиды - жертвы Отечественной войны, когда ходили по Москве босиком, потому что не было просто-напросто никакой обуви, невозможно было купить, а вместе с тем строили вот эти наши высотные здания, которые в 9 раз дороже по себестоимости, чем такая же кубатура, но без повышенной этажности. Надо было показать американцам - что показать? А у нас тоже есть небоскребы, только у вас коробки стоят, потому что у вас никакой культуры нет, а почему нет никакой культуры? Потому что традиций нет, вы завоеватели, вы агрессоры, вы на чужой земле, вы индейцев прижали, а мы интернационалисты и вместе с тем патриоты, поэтому у нас не просто коробки, у нас с башенками, у на напоминает о традициях древнерусской архитектуры наши замечательные небоскребы, так что вот смотрите. какие мы уверенно стоящие на своей земле, вот грозите нам своей американской атомной бомбой, вот, пока вы довезете на самолете вашу атомную бомбу, наши сталинские соколы посшибают их над территорией дружественных нам государств. Так что все это идеология, конечно, все это совершенно не случайно. А при Хрущеве будет потом наоборот: Хрущев в 54 - 55 гг. развернет кампанию против архитектурных излишеств, отталкиваясь от этой же идеологии, говорит: ну вот стоит - похоже на церковь, кому ж нравится это сооружение, которое похоже на церковь? У архитекторов, построивших гостиницу "Ленинград" на Комсомольской площади, даже отобрали Сталинскую премию - уникальный случай.
В это послевоенное десятилетие всячески прославляли эту самую советскую действительность. Больше всех, конечно, усердствовал Ермилов. Он писал, что самая замечательная симфония, самый великолепный роман, самая грандиозная поэма - это, конечно, наша замечательная советская действительность. Такое уже было понимание. С другой стороны, шельмовали тех, кто положительно отзывался когда-либо о Зощенко и Ахматовой или был, по мнению критиков, на них похож. Отзывы о Зощенко и Ахматовой недавно давали Ольга Берггольц, Юрий Герман, Владимир Орлов, Ефим Добин, вот их и обвиняли в раздувании авторитета Зощенко и Ахматовой. В газетах печатались статьи с повторяющимися, в общем, заголовками: "Пошлость и клевета под маской литературы", "О пошлых писаниях одного журнала", "О пошлости и безыдейности драматургии" и т. д. Набор обвинений был тот же самый, ограниченный минимальным набором слов. В постановлении упустили на этот раз Сельвинского, Пастернака и ряд других, но критика это упущение исправила, [им тоже досталось], хотя и не так, как Зощенко и Ахматовой: и Сельвинскому, и Пастернаку, и Павлу Антокольскому на этот раз (уже про то, что он автор "Сына", забыли), Сергееву-Ценскому досталось, Павлу Нилину, как автору сценария "Большой жизни", Николаю Чуковскому, сыну Корнея Ивановича, и т. д. Как недоглядевшим досталось Николаю Тихонову, Алексею Суркову, который был <...> заместителем Тихонова в Союзе писателей, и даже Всеволоду Вишневскому, который как раз присутствовал на предварительном обсуждении проблемы журналов "Звезда" и "Ленинград" в ЦК и успел еще до постановления, накануне постановления напечатать статью с шельмованием Зощенко и Ахматовой. Уж так подсуетился - все равно не угодил, все равно и ему досталось. Но особенно и тут усердствовал новый главный редактор "Литературной газеты" (до этого Литературную газету возглавлял Сурков, а тут его покритиковали и сняли) - главным редактором "Литературной газеты" стал Владимир Владимирович Ермилов. В статье 46-го года "Вредная пьеса" он обрушился на пьесу Василия Гроссмана "Если верить пифагорейцам", где обыгрывается <...> комическая идея о том, что все вечно повторяется. Игнорируя комический жанр, Ермилов грозно вещал: "Василий Гроссман попытался показать советскую действительность в кривом зеркале пифагореизма. Он не заметил. как скатился на путь буржуазного декадентства, беспринципного заигрывания с реакционными идеями" (для Ермилова пифагореизм и буржуазное декадентство состоят в ближайшем родстве). 4 января 47-го года в "Литературной газете" Ермилов напечатал статью "Клеветнический рассказ Андрея Платонова" - о рассказе "Семья Иванов[а]". Рассказ этот читали, нет? Кто-то читал, кто-то нет. Возвращается с фронта человек, возвращается в свою семью, по пути поблудил порядочно, а жена ему признается, что для того, чтобы двоих детей поднять, она пустила к себе в дом сожителя и с ним согрешила. Честно ему в этом признается. А он, сам ... становится в позу: я кровь проливал, а ты вместо...что такое творила, и собирается уезжать, а дети бегут за ним, а он из поезда выпрыгивает и к ним возвращается. "Возвращение": 1-е название - "Семья Иванова", а потом рассказ печатался уже в более вегетарианские времена печатался под названием "Возвращение". Ермилов набросился на него как на клеветнический, потому что он советскую семью и вообще советских людей изображает в таком резко отрицательном духе. На самом деле, конечно же, рассказ-то, по большому счету, в высшей степени нравственный: как раз торжествует не поза, а истинное человеческое отцовское чувство. Но тем не менее: "клеветнический рассказ Андрея Платонова". Платонов обвиняется в пропаганде безнравственности и равнодушия, цинизме и клевете на советскую семью, советских людей вообще. Все творчество Платонова оценивается как клеветническое. "Впрок" - вспоминается "Впрок" - теперь именуется кулацким памфлетом: мы забыли это Платонову, а он повторяется. В духе времени Ермилов "поддел" и журнал "Новый мир": в 1-м же №, подписанном тогдашним новым главным редактором Константином Симоновым, который этот рассказ напечатал. Ермилов решил свалить и 1-го заместителя Генерального секретаря Правления Союза писателей. Ермилов писал: "Редактору "Нового мира" Константину Симонову следует вспомнить свое же собственное стихотворение "Жди меня", воспевающее любовь и верность". И потом Ермилов настойчиво требовал в других статьях от Симонова публичного покаяния. Но в одной из статей того же времени Ермилов якобы во имя объективности похвалил Симонова за пьесу "Русский вопрос" как истинно партийную, а это было ходульно-риторическое сочинение о жизни американской продажной прессы: Симонов вскоре сам стал этой пьесы стыдиться, но как раз за нее Ермилов его и похвалил. Ермилов был в первые годы после войны как бы главным критиком прозы, хотя сам-то видел свою специализацию гораздо шире: он же и теоретик был, и вообще претендовал на лидерство в критике. О поэзии больше всего писал Анатолий Тарасе*нков, страшный библиофил, который хранил книги стихов поэтов Серебряного века, в том числе и репрессированных, рискуя головой. У него нашла (я, по-моему, на семинаре уже некоторым рассказывал) у него и у его жены [Марии Белкиной] нашла приют М. Цветаева. Он страшно боялся, как бы Марина Ивановна не заглянула в какой-нибудь советский журнал и не прочитала его статью. Потом, после гибели М. Цветаевой, Ариадна, дочь Цветаевой, пришла к нему и сказала: вот я пришла по просьбе Ильи Эренбурга, который велел передать, что он вас не уважает за ваши статьи, но признает вашу компетентность. Помогите издать [ее] стихи. Тем не менее, ему мужества на это не хватило. Если б его не забрали в армию, в его семье дальше могла бы жить М. Цветаева и осталась бы, скорее всего, жива. Вот такой парадокс: с одной стороны, человек явно не бездарный, с другой стороны, не храброго десятка, и потому совершенно официозный критик. Так вот, в статье "Поэзия вне войны" (46-й год) Тарасенков положительно оценивает стихи Твардовского (теперь уж Твардовский на первом плане), Симонова, В. Инбер, М. Алигер, П. Антокольского, но уже о Н. Тихонове, уже снятом руководителе, Тарасенков, в общем, положительно оценивая, говорит все же, что он наиболее подвержен чужеродным влияниям. Ахматова, которую в годы войны одобрял только Н. Тихонов,Тарасенковым безоговорочно осуждается, осуждаются и Сельвинский с Пастернаком: от декадентства, в отличие от Веры Инбер, они не ушли. Неодобрение интимной лирики вылилось в неимоверное пуританство послевоенное. Тарасенков критикует цикл того же Константина Симонова "С тобой и без тебя": Симонов любит подчеркивать, что он мужчина. В этом есть своеобразное грубоватое кокетство. Он говорит о своих товарищах по войне: "От женских ласк отвыкшие мужчины". В традициях русской поэзии, - напоминает Тарасенков, - более благородное и возвышенное отношение к женщине. Эта лирика Константина Симонова грубая и эротически <...> Он неверно направлена и не отражает подлинной души советского человека на войне. Так Симонов попал в эротические писатели. <...> А в статье "Поэзия в наши дни" 48-го года Тарасенков непомерно высоко оценивает поэмы Алексея Недогонова "Флаг над сельсоветом" и НиколаяГрибачева "Колхоз "Большевик"", серьезно рассуждает о других произведениях, давно, конечно, уже [теперь] заслуженно забытых, но хоть какой-то аналитизм в статье есть. Критика взялась за художественно-исторические произведения с точки зрения возрождения классового подхода. Так, Генрих Ленобль в статье "История или литература" ("Новый мир, 47-й год, № 12) одобрил романы Василия Яна "Батый", Сергея Го*лубова "Багратион" (ну, за патриотизм, конечно), 3-ю книгу "Петра I" Алексея Толстого, но особенно настойчиво превозносил драматическую повесть Алексея Толстого "Иван Грозный", где люди всецело на стороне царя, его борьбы против князей и бояр. Эта вещь была у Алексея Николаевича, пожалуй, вторая по конъюнктурности после его "Хлеба" - оборона Царицына, первой повести о Сталине на гражданской войне. Он долго уклонялся от написания этой пьесы, надо отдать ему должное, но уж когда его все-таки заставили, написал именно так, как было надо: народ там действительно на стороне Ивана Грозного, фактически народного царя, а все бояре - это изменники и отравители, они отравили его вторую жену Марию Темрюковну - конечно, их надо за это казнить. Они же и террористы: от стрелы средневековых террористов своей грудью закрывает Ивана Грозного на Красной площади Василий Блаженный. Сначала собирает деньги на царево дело, хотя юродивому не положено собирать деньги, <...>, а потом прямо грудью закрывает и умирает таким героем народным. Другой народный персонаж - Степан Парамонович Калашников, у которого голова на место приросла, и он теперь активнейший сторонник Ивана Грозного, организует народ в поддержку его против этих самых бояр-изменников. Иностранцы, конечно, все дохлые, трусливые и какие угодно. Польский пан падает в обморок, когда Малюта Скуратов, положительный герой, грозит ему пальцем. Благороднейший Василий Грязной, как известно, попадает в плен к крымским татарам. Крымские татары - народ, целиком репрессированный в годы войны. Когда это написано - я толком не знаю, надо проверить: то ли Алексей Николаевич уже нюхом почувствовали, что их <...> репрессируют, то ли успел дописать - он все время <...> дописывал, переделывал, буквально в последние месяцы своей жизни, он же умер еще до кона войны. Там, конечно, <...> жадные, жестокие, посылает Иван Грозный Бориса Годунова выкупить своего верного опричника Грязного. Факт этот известен из истории: известно, что Борис Годунов, действительно, выкупил Грязного, заплатив 2000 рублей - колоссальную сумму по тем временам. Но как это представлено в пьесе Алексея Толстого: с него снимают рубаху, берут дубину хорошую и начинают его охаживать - прямо аукцион: выбивают средства, торгуются <...> предлагает сначала меньшую сумму <...> до тысячи дошел, и благородный Грязной говорит: "Стой на тысяче, Борис! Выдержу" - и выдержал, вот так Алексей Толстой сэкономил Ивану Грозному тысячу рублей. Правда там есть, конечно же, прорывается и другое: скажем, Андрей Курбский, когда готовится бежать из России, бежать в Литву, он прощается с женой и говорит: заставят детей отречься от меня - пусть отрекутся, только бы живы были - кончено, здесь влияние репрессий, периода репрессий так или иначе сказывается. И где-то места изумительный язык совершенно, совершенно замечательные характеры: когда Иван Грозный Анну Вяземскую присмотрел, а она с мамкой идет, он начинает к этой Вяземской подъезжать, а он incognito, естественно, мамка ему как замечательно говорит: "Бесстыжий ты человек, бесстыжий, а еще одет чисто". Так что в принципе там и небездарные места есть, но сочетаются вот с такой жуткой конъюнктурщиной, и именно эту-то вещь и захваливала советская критика. Тот же Ленобль упрекал повесть Дмитрия Петрова-Бирюка "Дикое поле", где Кондратий Булавин оказался не прав перед народным царем Петром I: теперь уже классовость опять возвратилась, теперь главу народного восстания надо превозносить над Петром I. "Брусиловский прорыв" Сергеева-Ценского тоже осуждается: в нем автор ухитрился вовсе обойтись без большевиков - можно было подумать, что Брусиловский прорыв во время I мировой войны осуществил не генерал Брусилов, а большевики - большевики-то как раз армию развалили. Осуждалась повесть Марии Яхонтовой "Корабли уходят в море", об адмирале Ушакове, в которой идеализируются уже Екатерина II и Потемкин. Ленобль указал на отсутствие произведений о революционных демократах, которых так высоко оценил Жданов в своем докладе [о ложном индивидуализме], тогда как всевозможным князьям и ханам посвящены сотни страниц. С другой стороны, захватывает некоторые произведения, особенно понравившиеся Сталину, как роман Степана Злобина "Степан Разин" - о нем писали Сергей Петров, тот же Ленобль, Всеволод Иванов, Зоя Кедрина, крупный историк Тихомиров и прочие. Ведь был роман 20-х годов - "Разин Степан" Алексея Чапыгина, но он был написан орнаментальной прозой, усложненно, ну и там [вообще] стихия, вольность всячески поэтизирует. И теперь в духе социалистического реализма Степан Злобин написал роман уже не "Разин Степан", а "Степан Разин". И когда обсуждался на комитете по Сталинским премиям вопрос, присуждать или не присуждать премию, уже вроде решили присудить, и вдруг какой-то стукач из числа членов Комитета по Сталинским премиям сказал: "А он в плену был" - он был в плену. Константин Симонов в своих воспоминаниях пишет, как Сталин задумался: простить - не простить, простить - не простить - простить - не простить - простить. Так решались вопросы: хотя человек был в плену, но Сталин был в хорошем настроении, и роман стал прославляться официальной советской критикой.
