А. Сурков в своем творческом отчете на заседании военной комиссии союза писателей в 1943 году говорил, война научила нас говорить тогда, когда это нужно и когда это вызвано самим характером развивающейся борьбы, прямо и жестко. Война научила нас реалистическому отношению к тому, что происходит в жизни. И тем открыла нам путь к сердцу читателя. Это по существу признание в нереалистичности предвоенной литературы. (Притом, что главный критерий был реализм; только реалистическую литературу признавали настоящей).
Сурков в связи с этим вспоминал мрачные эпизоды войны: трусость, отступления и т.д. Отметил, что на войне очень читаются стихи. Особенно стихотворение Симонова «Жди меня». У нас немного стихов, являющимися выразителями подспудных ощущений человека, встречающих и сегодня и завтра смерть. Бывший рапповец сегодня защищает подспудные ощущения человека.
Педалировал проблему правды в литературе, подобно Леонову и Суркову, также новый председатель правления союза писателей Николай Тихонов (1944-46). В докладе «Отечественная война и советская литература» (3.02.1944). Хвалил молодого К.Симонова как за стихотворение «Жди меня», так и за стихотворение «Убей его». Ссылался на произведения Леонида Соболева, Бориса Горбатого, Василия Гроссмана, Михаила Шолохова. В 1944 положительно оценивал «Нашествие» Леонида Леонова и ряд других вещей. Назвал Андрея Платонова автором хороших военных рассказов. Раньше его рассказы страдали от обилия странных людей, а теперь странные люди стали жить совсем не странной жизнью. Особенно Тихонов выделил пьесу К.Симонова «Русские люди» (значительное название). В период войны переосмыслен главный методологический критерий народности. Если раньше народность была определением социального гуманизма, сочувствие к обездоленным, то теперь именно национальная гордость.
Это напрямую сказалось в литературе, А.Н. Толстой написал рассказ «Русский характер», и на ту же тему Константин Тринев «В семье» (про изуродованного танкиста).
Сталин подчеркивал родство красноармейцев не только с Суворовым, Кутузовым, Багратионом, но и с А. Невским, Дмитрием Донским. Всячески поддерживали единство национально-патриотической традиции.
С точки зрения патриотизма выступали и руководители союза писателей, только у них, особенно у Фадеева, было больше упора на интернационализм, они ещё не поняли, что для Сталина теперь есть хорошие и плохие нации. (миролюбивые и агрессивные)
Как раз уже во время войны начались репрессии против целых народов, в том числе и против чеченского.
Фадеев «Отечественная война и советская литература» (1942) отметил распространение лирики, публицистики, сатиры и юмора. Сказал, что навеки останется в памяти народа благородное имя Евг. Петрова. Фадеев, Сурков, Тихонов констатировали то, что тылу явно не повезло, изображения тыла. Была организована в 1944 году специальная дискуссия. Приподнимавшая за её актуальность слабые произведения. По настоящему серьезное произведение о тыле, о деревне в тылу появилось только в 1958 году – роман Федора Абрамова «Братья и сестры».
Фадеев отмечал и упущения в других темах. Например, не пишут, как советский человек, даже организованный и расхлябанный, становится передовым во время ВОВ. Но тут Фадеев заметил особенность русского национального характера, которую в свое время заметил со стороны германский канцлер Отто Бисмарк: «Русские медленно запрягают, но быстро едут» J
Тогдашняя критика квалифицировала литературу по темам и по предметам изображения. Это связывалось с проблемой непосредственной действенности искусства. Так во время обсуждения состояния критики в Союзе писателей в августе 1942 года Фадеев призывал критику уделять максимальное внимание культуре грузин, армян, азербайджанцев, поскольку враг рвется к Кавказу.
При этом Фадеев ориентировал критику на малые оперативные жанры критики и на устные выступления. Толстые фолианты будут после войны.
При обсуждении журнала «Знамя» в августе 1943 года Фадеев посетовал, что отдел критики и библиографии страшно слаб и мал. Призывал по возможности ничего не пропускать, и халтуры тоже. Давать хотя бы аннотации с положительной или отрицательной оценкой, с каким-то выводом. В статье «О советском патриотизме и национальной гордости народов СССР» (1943) Фадеев перечисляя имена классиков начиная с Пушкина и заканчивая Горьким, включил в этот ряд Ф.М. Достоевского. И он уже стал предметом национальной гордости. А в число выдающихся русских музыкантов эмигранта Сергея Рахманинова. Но в принципе была уже идея нашего всемирного превосходства над Западом, который слишком покорился фашистам, в том числе и писателям.
К. Федин в 1943 в «ЛИ» опубликовал статью «В поисках Пушкина», которую потом в своих собраниях сочинений назвал «Михаил Булгаков о Пушкине». Сочувственный отзыв о постановке МХАТа «Последние дни» Булгакова. Действует в основном окружение Пушкина. «Булгаков был человеком талантливым, понимающим театр и остроумным». Булгаков извлекался из небытия. Пушкина в постановке недостает. Недостает славы, величия, света пушкинского гения. «Пушкин был не только жертвой истории, но и её творцом». Фактически это упрек Булгакову.
Писатели занимались и обобщениями исторического пути советской литературы. В ноябре 1942 состоялось заседание Академии Наук, посвященное 25-летию революции, и на нем А. Толстой сделал доклад «Четверть века советской литературы». Доклад базировался на идеи патриотизма, противопоставленный пафосу космополитизма и псевдоинтернационализма. В России, говорил Толстой, начались общечеловеческие исторические процессы. «Общечеловеческие» здесь вовсе не означает сближение разных стран, людей, позиций. Общий здесь всечеловеческий путь, а он был единым для всех: путь социализма.
Констатируется упадок русской литературы после Льва Толстого, единственное исключение делается для Горького. Из советских писателей наряду с ним выделяет Маяковского и Шолохова, как автора ТД, называет общерусским, национальным произведением. Называет советскую литературу литературой ответов, а не вопросов. Героя её – человека идеи и действия, нередко это коллективный герой. Ей свойственен оптимизм, жизнеутверждение, а также гуманизм (но не жалости, а человечность историческая). Собственно в исторических романах констатируется переход от романтического восприятия истории к исторической конкретности. В довоенной литературе было много незрелого, т.к. художественные формы вырабатываются в период затишья. Отмечен недостаток глубокого человеческого портрета. Тем не менее, именно с войной Толстой связывает начало великого процесса. В доказательство подъема литературы называют имена поэтов, начиная с Твардовского и Симонова, включаю Илью Сельвинского и Анну Ахматову с её патриотическими стихами. Называются так же имена некоторых прозаиков и драматургов. В связи с отсутствием сатиры Толстой поминает добрым словом романы Ильфа и Петрова, рассказы Зощенко, хотя и полагает, что сатира Ильфа и Петрова ушла в прошлое вместе со своим героем. Осуждается критика в частности за языковое однообразие. Но Толстой ожидает нового Белинского. Говорит о литературах народов СССР, которые насчитывает до 40 с прибалтийскими. Эта литература создается на 90 языках. Но, сказал Толстой, с развитыми литературными традициями только украинская, белорусская, еврейская, народов Прибалтики. Закавказские литературы весьма неосторожно забыл. А о среднеазиатских сказал, что культурные традиции там древне и глубоки, но в Средней Азии литература служила исключительно феодальной верхушке. До революции, разумеется.
Конечно, доклад его во многом догматичен, не особенно грамотен, но хоть утверждает разные культурные ценности. Через несколько лет официальная критика будет вспоминать этот доклад как ошибочный. Из-за Зощенко, Ахматовой, Сельвинского. Хотя причин называться не будет, чтобы не ронять авторитет уже умершего классика советской литературы. А пока звучит как основной.
Лекция 8.12.2004
С диктофонной записи
... я в основном останавливался на выступлениях писателей - так оно и было, потому что профессиональная критика была ослаблена тем, что критики были призваны в армию - хотя все-таки мелькали иногда имена даже уже и подзабытые: так, в "Новом мире" за 42-й год в спаренном № 11 - 12 промелькнуло имя Дмитрия Го*рбова, который уцелел из "перевальцев", был исключен из партии и спасался переводами с болгарского языка, а вот теперь он напечатал хоть небольшую, но рецензию "Военные стихи Твардовского". Бывший активный автор "Литературного критика" Владимир Александров в статье "Письма в Москву" ("Знамя", 43-й г., № 1) по поводу лирического цикла Константина Симонова "С тобой и без тебя" заявил: "Любовная лирика почти всегда, за редким исключением, была лирикой холостых и бездетных", а далее критик предполагал, что рождение [возрождение?] семьи, на новых основах должно создать свою... особую литературу: дом, семья, общечеловеческие ценности, поэтому все это оказалось в период войны как раз особенно актуальным.
В годы войны более всего обсуждались и разбирались три пьесы: "Нашествие" Леонида Леонова, сначала встреченное в штыки, потом помилованное и расхваленное даже, "Фронт" Александра Корнейчука, напечатанный в "Правде, написанный по заказу Сталина, "Русские люди" Константина Симонова. Из повествовательных произведений - повести Василия Гроссмана "Народ бессмертен" - это была первая повесть о войне, напечатанная в 42-м году (эти официальные названия - "Народ бессмертен", "За правое дело" Василия Гроссмана были не авторские заглавия, это ему такие названия в редакции давали - ну, тогда, во время войны это прозвучало [?], в общем, достаточно естественно) - и повесть Константина опять-таки Симонова "Дни и ночи", Александра Бека "Волоколамское шоссе", Ванды Василевской "Радуга". Из поэтов на первом месте обычно упоминался тоже Константин Симонов - самый был... рекламируемый автор во всех трех рода*х в течение войны - потом Твардовский, но вообще в годы войны "Василий Теркин" критикой особенно всерьез не принимался, считался фельетонным произведением. Вот солдаты зачитывались - солдаты, младшие офицеры - они боялись перелистывать [?] страничку: а вдруг она последняя, - когда приходила очередная глава "Василия Теркина". Тем не менее, [как раз в критике во время войны] как более серьезные поэмы рассматривались "Зоя" Маргариты Алигер (о Зое Космодемьянской) "Сын" Павла Антокольского (вещь действительно прочувствованная - сын у Антокольского погиб, ему и посвящено) и "Киров с нами" Николая Тихонова - это, вообще говоря, было во многом списано с "Воздушного корабля" Лермонтова: якобы Киров там то ли с постамента соскочил (памятник уже стоял железный в Ленинграде), то ли как-то там материализовался из праха:
Под грохот полночных снарядов
[В] полночный воздушный налет
В железных [ночах] Ленинграда
По городу Киров идет
В шинели армейской походной,
Как будто [полно] впереди
Идет он <...> [свободу]
[С каким на сраженья ходил]
-
Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг:
На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук:
даже шинель - и та соответствует этому серому походному сюртуку. Вот эта поэма о привидении считалась серьезным произведением, а "Василий Теркин, где много было совершенно неофициальных, в том числе в главе "По дороге на Берлин" говорилось о таких незаконных "репарациях", когда старушку наделили всем - и тележкой, и лошадью, и "волокут часы стенные Иведут велосипед" - это все солдаты - если они взяли - конечно, не у своего родного старшины. Об этом потом открытым голосом запел только Высоцкий:
Возвращались отцы наши, братья
По домам по своим по <...>
– значит,
Пришла страна Ливония,
Сплошная Чемодания
- об этом говорить было не принято. Из лириков в критике фигурировали также Михаил Исаковский и Алексей Сурков, Самуил Маршак, Вера Инбер, Ольга Берггольц, которая всю блокаду провела в Ленинграде и работала на ленинградском радио и другие. Упоминались и военные стихи Ахматовой. Владимир Ермилов в газете "Литература и искусство" выступил с двумя статьями в 43-ем году: "О традициях национальной гордости в русской литературе" и "Образ Родины в творчестве советских поэтов" - все "в струю": национальный критерий стал главным, поэтому статьи самого конъюнктурного критика - это ["О традициях] национальной гордости в русской литературе" и "Образ Родины в творчестве советских поэтов". Каких поэтов: бывший РАППовецзаговорил о патриотических традиция и любви к родной земле Сергея Есенина на первом плане - на этот период его реабилитировали. На втором месте Маяковский оказался - этот <...> в большие патриоты национальные никак не годился: Есенин ему говорил в свое время: давайте, Маяковский, вместе издавать журнал "Россиянин", тот ему отвечал: почему не "Советянин"?Упоминался Эдуард Багрицкий - традиционно, чтоб романтика какого-то использовать, - Николай Тихонов - Николай Тихонов понятно почему: потому что он с 44-го года возглавлял Союз писателей и вот уже в 43-ем году рассматривался как [кандидатура] на этот пост - и, на последнем месте, Александр Твардовский - на пятом месте: вот он, так сказать, в этом ряду смотрелся менее серьезной фигурой.
В 44 - 45 гг. профессиональная критика несколько активизировалась, прошла дискуссия о критиках, посвященных тылу, была дискуссия "Образ советского офицера в литературе 1944 г.". Подходы в основном чисто внешние, тематические. В 45-м году "Литературная газета" восстановленная в редакционной статье "Морская тема в литературе" рекомендовала читателям произведения Но*викова-Прибо*я, Леонида Соболева, Всеволода Вишневского, Бориса Лавренёва и других. Печатались и статьи к юбилею писателей XIX в. - тоже как представит... с точки зрения национальной гордости. В частности, к 125-летию со дня рождения Писемского- а он был персоной non grata в советской критике как автор антинигилистических романов - и к [50]-летию со дня смерти Лескова - по той же причине он тоже в число классиков тогда не включался. В "Звезде" - в ленинградской "Звезде" в 45-м году в 3-м номере статью о Лескове напечатал Борис Эйхенбаум. Рассказы некоторых писателей подвергались критике за приукрашивание войны, лакировку действительности: Льва Касси*ля. Константина Паустовского, Вениамина Каверина, Бориса Лавренёва - и не обязательно подвергались они нападкам в официо*зной критике: в частности, против эстетизации войны в "Ленинградской симфонии" Паустовского резко выступала Ольга Берггольц - она видела войну в самом страшном варианте, в блокадном Ленинграде. Но уже с конца 43-го года возобновились проработки, санкционированные или прямо инспирированные сверху. Илья Сельвинский напечатал стихотворение "Кого баюкала Россия", где была строчка "Она пригреет и урода" - про Россию: так его вызвали в ЦК, и секретарь ЦК Маленков к нему приставал: "Назовите, кого вы имели в виду? Фамилия! Фамилия!" Но тот только руками развел - конечно, он никого персонально не имел в виду. Вдруг открылась дверь, вошел Сталин, маленького роста, сухорукий, щербатый - с щербинками от оспы - с низким лбом, совсем непохожий на свои портреты официальные, и Сельвинский, конечно, пришел в ужас. Но его отпустили, Сталин ему вслед бросил: Надо к нему отнестись со вниманием, его в свое время хвалил Бухарин. Понимаете, в каком ужасе был Сельвинский. Он повернулся: Товарищ Сталин! Я тогда не был членом партии и в политике слабо разбирался. Ну, хорошо, - сказал Сталин, пусть тогда... будем снисходительны к этому человеку. <...> ушел живым, но в критике его разоблачали постоянно.
Разгрому подверглась психологическая повесть Михаила Зощенко "Перед восходом солнца". Он здесь выступил не как юморист, не как сатирик, он написал именно психологическую повесть с элементами передачи подсознательного, какие-то, ну, конечно, очень деликатно поданными, как всегда в русской литературе, какими-то такими пробуждениями половых чувств в ранней юности - эту повесть одобрили разные литераторы, в т. ч. Николай Тихонов, Виктор Шкловский, одобрили специалисты-психофизиологи. Когда ее напечатали - первые две части - огромное количество писем с фронта пошли к Зощенко с благодарностью за то что он вот такие выделил особенности человеческого сознания и подсознания, про которые давно уже советская литература не писала. Ну и грянул гром, заставили тех же самых людей, которые эту повесть отрекомендовали, [от?] того же Николая Тихонова до Виктора Шкловского, заявить прямо противоположное. В журнале "Большевик" появилась статья нескольких авторов, совершенно с неизвестными фамилиями, где эта вещь называлась омерзительной, называлась сосредоточенной на всяких мелочах, всяких мерзостях, [отношении] человека не как общественного человека, а как человека-индивидуалиста.
Подверглись критике воспоминания Константина Федина "Горький среди нас". "Среди нас" - кого? Среди нас - "Серапионовых братьев". Вы помните: все литературные группировки 20-х гг. были объявлены в 37-м г. контрреволюционными - и вдруг оказывается, что Горький поддерживал "Серапионовых братьев" - клевета на великого пролетарского писателя Максима Горького. Так что Федин пострадал за то, что положительно писал о Лунце, о том же Зощенко - он же тоже был "Серапионов брат" - и о других. Подверглась критике пьеса Евгения Шварца "Дракон". Кстати, сначала она, так сказать, прошла как антифашистская, а потом раскусили, что она вообще антитоталитаристская и что можно трактовать ее совсем иначе. Подверглись критике повесть Александра Довженко "Победа" и киноповесть "Украина в огне", которую никто не читал - она не была опубликована - но вот тогда-то впервые, еще задолго до разгрома Пастернака как автора "Доктора Живаго" появились формулировки: "я повесть не читал, но решительно осуждаю". А там [/ так ] действительно было такое: один из героев перед тем, как войска оставляли очередной украинский город под натиском немцев, снимал со стены портрет Сталина и говорил: "А вот мы-то на что рассчитывали - малой кровью, могучим ударом отбросим и <...> будем бить врага на чужой территории". Подвергся критике решительной, но <...> ни с одного из них голову не сняли - все-таки Отечественная война уже была совершенно другим периодом, чем период 37 - 38-го годов.
В конце войны, во время дискуссии о "ленинградской теме" в Ленинграде же и на пленуме правления Союза писателей в мае 45-го года критиковали нескольких писателей, и в том числе ОльгуБерггольц и Веру Инбер за пессимизм, нагнетание мрачных подробностей при описании блокадного быта, за любование страданием (какое там было любование страданием - настоящее было страдание, и это при том, что, конечно же, всего написать о блокаде Ленинграда в то время никто не мог - вообще ведь о блокаде Ленинграда ничего не говорилось - в официальных сообщениях об этих колоссальных жертвах, об условиях, [в] которых приходилось Ленинграду в блокаду терпеть, не говорилось совершенно ничего, [при том, что] только в 70-е гг. - начале 80-х блокадные книги - ну, в блокадных книгах Алеся Адамовича и Даниила Гранина было сказано о многих вещах, о которых раньше не говорилось - ну, о том, например, что <...> когда водопровод совершенно не работал, канализация не работала, из окон свисали замерзшие сосульки из мочи, о том, как трупы валялись на улицах, ну, и массу всего другого, чего, конечно же, в период войны не говорил никто). И тем не менее первый год после войны до августа 46-го года был для литературы довольно благополучным, то есть, Победа вызвала такой моральный подъем, что все надеялись - как надеялись и во время войны: что после войны возвращения к прежним принципам - не будет. Очень популярны были такие чисто лирические песни Алексея Фатьянова типа "На солнечной поляночке <.........>", очень популярны были юмористические разные вещи.
Начали оценивать произведения некоторые более здраво, чем во время войны. Так, Владимир Ермилов, Анатолий Тарасе*нков, Александр Макаров очень высоко оценили на этот раз "Василия Теркина" в 46-м г. Корнелий Зелинский в "Знамени" напечатал статью "О лирике" [статью о лирике - ?], где выступил в защиту подлинной лирики, а то у нас ориентация на эпическое, внешнее и засилье описательности и отсюда односторонность поэтов: у Алексея Суркова - поэзия солдатского долга, у Ольги Берггольц - пафос подвижничества, у Александра Прокофьева - влюбленность в русскую народную жизнь и т. д. Но Зелинский, отмежевываясь от 20-х годов (а он отмежевался, помните, в 31-м г., когда его РАППовцы запугали на всю жизнь) именно в них, в 20-х годах, усмотрел гипертрофию внешней темы. Но важна была хотя бы сама установка на подлинную лиризацию поэзии. Так, в статье Алексея Дроздова "Литература и колхозная деревня", напечатанной в "Новом мире", в 12-м № за 46-й год, выражалась тревога в связи с тем, что хотя <...> уже после постановления, но все-таки выражалась тревога в связи с тем, что после "Берендеев" [?????] Лидии Сейфуллиной, "Барсуков", "Брусков" Федора Панфёрова и "Поднятой целины" Шолохова из литературы ушла тема деревни. Он перечислил некоторые произведения, но, действительно, совершенно ничтожные. Но Дроздов, конечно, и думать не смел, что деревенская тема ушла из серьезной литературы, так как врать [не] хотелось, ведь и Шолохов тоже отнюдь не спешил с продолжением "Поднятой целины", потому что описывать счастливую колхозную жизнь все-таки совестился, и в конце концов закончил "Поднятую целину" только в 60-м году, через 28 лет после завершения 1-х [дней] и совсем уже с другой темой, по сути дела, другое произведение - парадоксально: с теми же героями вроде бы, с тем же развитием сюжета, но этопо сути совершенно по... по содержанию совершенно другое произведение, якобы о поднятии целины народного духа. Это уже "оттепельное" произведение с совершенно другой проблематикой.
Но, конечно же, были и выступления другого характера. Григорий Бровман (про которого потом, в 60-е годы в статье "Писатель, читатель, критик" Владимир Лакшин написал, что иногда под статьями стоят другие фамилии, но мне [все] кажется, что я читаю Бровмана, он обладает даром безошибочно определять все мало-мальски свежее и талантливое в литературе в целях преданию его поруганию и позору) так вот этот Григорий Бровман дал обзор прозы 1945 года в 3-ем № "Нового мира" за 46-й. В общей форме он критиковал иллюстративность, но беспокоился оттого, что в военной повести, начало которой положил в 42-м году Василий Гроссман, батальность потесняется психологизмом. (Это в связи с критикой Зощенко: психологизм стал чем-то таким вызывающим подозрение.) Говоря о книге "В сторону заката солнца" Андрея Платонова, которого еще в 44-м году высоко оценивал Николай Тихонов (говорил в докладе "Отечественная война и советская литература"), Бровман теперь, хотя и признал Платонова писателем талантливым, обвинил его в том, что он перенес в советскую действительность Платона Каратаева. "Здесь солдатское дело обходится без настоящей души, без чувства, без ненависти, без любви и тем более без советского сознания" - это уже политическое обвинение. И далее: "Это не вся правда и потому не правда", - восклицает Бровман. Характерная особенность методологии: мы, советские люди, безусловно во всем правы, поэтому мы знаем всю* правду. И утверждение должногомыслилось, конечно, уже необходимым. И Дроздов, и Бровман, и Макаров, гораздо более приличный критик, призывали к этому утверждению должного. Александр Макаров писал в 46-м году (ну, возможно, в конце 45-го, напечатано в 3-м № "Нового мира" за 46-й год), когда разобрал "Василия Теркина в статье "Александр Твардовский и его "книга про бойца"", завершил статью так: "Но существует другая , более величавая вершина, открывающая перспективу будущего. От самого поэта зависит отважит[ь]ся на ее штурм". Т. е. более величавая вершина - это наша прекрасная советская действительность - вот эта послевоенная действительность, когда люди нищенствовали, голодали, жили в бараках и пр. пр. И тем не менее все-таки для многих как гром среди ясного неба в августе 46-го года грянуло постановление "О журналах "Звезда" и "Ленинград"".
Ахматова потом считала, что это ее встреча с английским дипломатом российского происхождения Исайей Берлином послужила поводом к началу вот этой травли интеллигенции. Зашел к ней с подачи Владимира Орлова, известного блоковеда, этот сотрудник английского посольства, но сначала пробыл недолго, так как во дворе Фонтанного дома раздался крик "Isaiah, Isaiah". Это выглянули в окно и увидели там сына Черчилля, Рэндолфа, который потерял переводчика. Конечно, за ним был "хвост". Сталину сообщили, разумеется. "Наша монахиня теперь принимает английских шпионов?" Для него любой иностранец был шпион. А Исайя Берлин к ней пришел потом, и они проговорили всю ночь, когда проголодались, вернувшийся с фронта после отсидки - после отсидки пошел на фронт с поселения - Лев Гумилев внес блюдо вареной картошки - это все, чем можно было иностранца угостить. И они говорили о эмиграции прежде всего. О многом говорили, она читала свои произведения, но, конечно, главный разговор у нее был об эмиграции, о ее знакомых, о которых, в том числе очень близких знакомых, ближайших, [я имею в виду,] о которых она в течение четверти века совершенно ничего не знала. И не только об эмиграции: она, например, понятия не имела о том, что [Амадео] Модильяни, ее хороший знакомый с 1911 г. по поездке в Париж, уже умер знаменитым художником. Тем более не знала что-то о других. Так что потом в "Поэме без героя" написала:
Он не станет мне милым мужем,
Но мы с ним такое заслужим,
Что смутится Двадцатый век.
Она приписывала этому событию такие грандиозные последствия. На самом деле последствия были... причины были другие, конечно же. Один из поводов, может быть, был и этот, но главная причина была - начало Холодной войны. Прежние союзники, конечно же, реагируя на сталинскую экспансию в Восточной Европе, заняли резко враждебные позиции по отношению к Советскому союзу. Не Советский союз первым: в Америке выступил Черчилль в Фултоне со своей знаменитой Фултонской речью, где, в общем-то, натравил и Америку, и Англию, и вообще весь Запад на Советский Союз. Тогда, кончено, это воспринималось как оплевывание могил семи миллионов, которые признавал погибшими Сталин. Хрущев потом признал 20 миллионов, Горбачев признал 27. На самом деле еще больше было жертв, включая тех, кот от ранений умер в ближайшие годы после войны, а уж тем более не в ближайшие - от ранений, от болезни. А раз Запад опять стал врагом, западная культура стала вызывать резкое неприятие, а все, что напоминало о модернизме, еще со времен дискуссии о формализме 36-го года прочно ассоциировалось с Западом и буржуазной культурой. К тому же 2 секретаря ЦК, претендовавшие на то, чтобы стать преемниками Сталина, хотя прямо, конечно, об этом не заявлявшие - это было слишком рискованно - а Сталин себя уже чувствовал плохо, во время войны он здорово сдал - Георгий [Максимилианович] Маленков и Андрей Александрович Жданов думали, как бы друг друга подсидеть. Жданов во время войны был 1-м секретарем Ленинградского обкома - не только во время войны, он был преемником Кирова с 34-го года, а к этому времени уже перебрался в Москву, был секретарем ЦК, и с собой перетащил довольно многих ленинградцев, в том числе очень видных: Кузнецова, который стал секретарем ЦК (это был его ближайший помощник во время блокады), Вознесенского, замечательного экономиста, который уж тогда думал о введении каких-то рыночных начал в социалистическую экономику, и ряд других. Усиление этой, так сказать, партии, группы Жданова забеспокоило Маленкова, который дружил с Берией, и он инспирировал нападки на Ленинград. Ленинград Сталин не любил, с тех пор как там побывали председателями горисполкома сначала Троцкий, а потом Зиновьев. И вот [в значительной степени] Маленковым было инспирировано постановление ЦК ВКП(б) "О журналах "Звезда" и "Ленинград"". Специально назывались ленинградские журналы в заглавии постановления! И это было единственное постановление по вопросам литературы и искусства (потом еще целая серия была принята, как в36-м году после статьи "Сумбур вместо музыки" в "Правде" было напечатано несколько статей по вопросам литературы и искусства) - так вот, это было единственное, 1-е постановление, где ответственность возлагалась [в частности] на ленинградских руководителей, в том числе и на людей Жданова - тех, кого он там в Ленинграде оставил. Но Жданова слопать так просто было нельзя - он был прохиндей большой. Поэтому он перехватил инициативу, поехал в Ленинград и там сделал [2] доклада "О журналах "Звезда" и "Ленинград"", где развивал положения этого постановления. Поэтому та кампания 2-й половины 40-х гг. против наших лучших деятелей литературы и искусства вошла в историю под не совсем справедливым названиемждановщины. В конечном счете все-таки первым лицом был Сталин по-прежнему, а провоцировал [во многом все это] Маленков. Хрущев в своих мемуарах утверждал, что Жданов, наверно, все-таки до такой степени брани, элементарной, грубой брани не дошел бы, если бы не такая особая ситуация. Он в докладе упомянул вину ленинградских руководителей, но, в отличие от постановления, никого из них персонально не назвал, а называл только ленинградских писателей, т. е. в соответствии с партийной этикой он поступал как бы даже и благородно - выводил из-под удара своих людей. Но, конечно это... это все документы - и само постановление, [и доклад Сталина - это предел]. Там содержалась просто площадная брань - в официальных документах, которые надо было изучать в школе. В постановлении говорилось, что в журнале "Звезда" в последнее время наряду со значительными удачными произведениями советских писателей появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой "Звезды" является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе. Зощенко подвернулся [в общем-то] потому, что он был ленинградец. Вполне, конечно же, мог подвернуться Пастернак, мог подвернуться любой из тех, кто под советский официоз не подходил. Так Зощенко и Ахматова, совершенно непохожие писатели, оказались главными козлами отпущения. Но Зощенко еще и не повезло чисто случайно, потому что его рассказ "Приключения обезьяны" про обезьяну, которая вырвалась из клетки, побегала по Ленинграду и пришла в ужас от <...> жизни , решила, что в клетке лучше - это был детский рассказ, он был напечатан в "Мурзилке". Но без ведома Зощенко его перепечатал журнал "Ленинград". Сталин прочитал и пришел в ярость. Детские журналы не читал. И дальше в постановлении говорилось: "Редакции "Звезды" известно, что Зощенко давно специализировался на писании [пустых], бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости, - второй уже раз, и не последний, уже слов-то не хватает, одни и те же слова, - пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание. Последний из опубликованных рассказов Зощенко "Приключения обезьяны" ("Звезда", № 5 - 6 за 46-г.) представляет пошлый опять-таки пасквиль на советский быт, советских людей. Зощенко изображает [советские порядки и советских людей в уродливой и карикатурной форме, клеветнически] представляя советских людей, - опять советских людей: уже слов действительно нет, полтора десятка слов - и это весь язык, которым пользуется составитель этого документа, - представляет советских людей людьми [примитивными, малокультурными, грубыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостное хулиганское изображение Зощенкой нашей советской действительности сопровождается антисоветскими выпадами. Предоставление страниц "Звезды" таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, тем более недопустимо, что редакции "Звезды" хорошо известно <...> Зощенко, и недостойное его поведение во время войны, когда Зощенко, ничем не помогая советскому народу в его борьбе против немецких захватчиков, написал такую омерзительную вещь, как "Перед заходом солнца", оценка которой, как и оценка всего литературного творчества (в кавычках) Зощенко была дана на страницах журнала "Большевик". Журнал "Звезда" всячески популяризирует также произведения писательницы Ахматовой, литературная и общественно-политическая физиономия которой давным-давно известна советской общественности. Да... Давным-давно известна. Она как раз была давным-давно неизвестна, но в 39-м году Светлана Аллилуева, дочь Сталина, читала старую антологию [Ежова и Шашурина], и прочитала там стихи Ахматовой, они ей приглянулись; она их прочитала отцу, ну, и Сталин чего-то так... он сам в юности стишками баловался, даже печатался в антологиях грузинских; ну и, когда в 39-м году раздавались ордена писателям (вот об этом Ходасевич пишет в своей статье "Писатели-орденоносцы"), он вдруг задал вопрос: "А где Ахматова? Почему ничего не пишет?" Мгновенно Ахматову приняли в Союз писателей, мгновенно стали печатать, мгновенно увеличили пенсию и пр. пр. А в 40-м г. издали книжку "Из шести книг", т. е. последняя книга там "Тростник" была представлена, отдельно не выходившая, причем задом наперед: как поэма "Путем всея земли" написана от современности к прошлому - как сон - сон снится задом наперед - так была написана эта поэма и так построена была эта книга. Книга вышла, а потом, значит, почитали ее деятели наши идеологические, пришли в ужас: там ничего, конечно, антисоветского, антиправительственного не было, но, тем не менее, настолько это было непохоже на советскую литературу ни по содержанию, ни по качеству, что тут же было принято решение книгу изъять из магазинов и шарахнуть по ней в печати, только изымать оказалось нечего, потому что за два дня смели с прилавков все. А в критике, действительно, набросились, а положительную статью Андрея Платонова не напечатали. Так что вот перед войной была, [так сказать,] волна шельмования Ахматовой, но война заставила об этом забыть, и вот как вождь любил играть со своими жертвами: когда Ленинград был осажден, кольцо блокады замкнулось, Сталин лично распорядился вывезти на самолете в Москву, а далее в эвакуацию Ахматову и Шостаковича - того самого, про которого была напечатана статья "Сумбур вместо музыки", который был по [поручению] как бы антинародной музыки. Ну, тем не менее, патриотические стихи Ахматовой в годы войны ее поставили как бы в ряд с другими советскими поэтами, а теперь на нее опять набросились. ["Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии, ее стихотворения пронизаны духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позиции буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, искусства для искусства, не желающей идти в ногу со своим народом, наносит вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе. Их публикация внесла элементы идейного разброда и дезорганизации в среду многих писателей, появились произведения, культивирующие несвойственные советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада, стали публиковаться произведения, проникнутые тоской, пессимизмом и разочарованием жизнью".] Были названы некоторые произведения действительно третьестепенных совершенно авторов, в т. ч. "Лебединое озеро" Штейна. Далее <...> говорилось, что особо плохо ведет себя журнал "Ленинград", который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых клеветнических произведений Зощенко и пустых и аполитичных стихотворений Ахматовой. И опять-таки перечислялись произведения, проникнутые духом низкопоклонства перед Западом, в т. ч. такое юмористическое произведение Александра Хазина "Возвращение Онегина". "В стихах Хазина "Возвращение Онегина" под видом литературной пародии дана клевета на современный Ленинград. И дальше про то, что журнал "Ленинград" печатает преимущественно бессодержательные низкопробные литературные материалы. Ответственность возлагалась и на редакторов этих журналов, и, как я уже сказал, на ленинградских руководителей, на городскую администрацию и парторганизацию. Но не только: "Правление Союза писателей и его председатель товарищ Тихонов не приняли никаких мер по улучшению журналов "Звезда" и "Ленинград", даже попустительствовали проникновению в журналы чуждых советской литературе тенденций и нравов. Ошибки журналов проглядел ленинградский горком" и т. д. Назывались те люди, которые перед этим хвалили произведения Ахматовой и Зощенко, в частности, Юрий Герман. Журнал "Ленинград" был закрыт на том основании, что Ленинград (город Ленинград) сейчас не имеет возможности издавать два литературных журнала одновременно. Два журнала - представляете, сколько десятков журналов только литературных выходило в Серебряном веке в Петербурге, а теперь не имеет возможности два издавать. Сменялось руководство, предписывалось прекратить доступ в журнал произведений Зощенко, Ахматовой и им подобных - не говорилось, где взять подобных. Такое самое, самое репрессивное было постановление. Его положения развил Жданов в своем докладе - он дважды его сделал, потом напечатал единый, сводный текст. Он там проявил своеобразную литературоведческую грамотность: он сказал, что Зощенко и Ахматова принадлежат к литературным группировкам, восходящим к одному источнику: Зощенко - к "Серапионовыым братьям", Ахматова - к акмеизму, а родоначальником того и другого был Гофман, один из основоположников аристократического салонного декадентства и мистицизма. Ну ладно, Серапионовы братья, действительно, Гофмана признавали, но акмеизм здесь [вообще] ни сном, ни духом не присутствует, тем не менее, такое вот литературоведение. Он заявил, что наши литераторы стали рассматривать себя не как учителей, а как учеников буржуазно-мещанских литераторов, стали сбиваться на тон низкопоклонства и преклонения перед мещанской иностранной литературой. Он всячески подчеркивал, что советский народ в сто раз выше любого буржуазно-демократического народа, и наша литература гораздо выше любого другого проявления литературного на Западе. Он возводил это к лучшей нашей традиции - революционно-демократической, называл имена Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Плеханова тут в данном случае одобрительно назвал, и дальше от них развили все эти положения Ленин и Сталин. Всячески стали, значит, приподнимать революционных демократов после этого. И, конечно, совершенно без чувства юмора это было сделано. Вот, [например], как критикует того же Хазина "Возвращение Онегина", цитирует одну онегинскую строфу из этого произведения (Хазин потом писал тексты для Аркадия Райкина)
