Элизабет повернула ключ и отомкнула тяжелую металлическую решетку, которая с угрожающим скрежетом тюремных ворот царапнула по внутренней стороне передней двери. Она взялась за следующий замок, как вдруг в квартире зазвонил телефон. К тому времени, когда она справилась со второй дверью и приступила к третьей, телефон прозвонил уже в четвертый раз. Вот что значит жить в Нью-Йорке.
Была почти полночь, значит, звонили ей, скорее всего, с Западного побережья.
Элизабет могла бы успеть поднять трубку, но не спешила. Она медлила намеренно. Медлила, позволяя внутренней злости и обиде подняться по шкале от нуля до ста. На это девушке потребовалось всего несколько секунд. Она завелась так же быстро, как заводится её «мазерати». Хотя её обида никогда не бывает на нулевой отметке. Больше не бывает. По крайней мере, последние восемь месяцев. Иногда ей начинало казаться, что это неприятное чувство будет сопутствовать ей до конца жизни.
Как всегда боль оказалась сильнее гнева, и слёзы, большим комом застрявшие в горле, неудержимо хлынули из глаз.
– Ты возьмешь трубку? – спросил Дэвид Стивенсон. Пришедший с ней молодой человек стоял рядом, вытянув руку над её головой, чтобы придержать дверь. При её росте 170 сантиметров он был на голову выше.
– Все в порядке, – опомнилась Элизабет и быстро опустила голову, чтобы он не мог видеть её лица. Девушка держала в руке пакет со свиными отбивными, и, чтобы выиграть время, она неспешно и чересчур аккуратно поставила его на стол в холле. За эти секунды она смогла восстановить дыхание и проглотить слезы.
Но взамен у неё появилась непреодолимая, тошнотворная необходимость утолить свой гнев физически. А в руках осталась только сумка от «Прада». Вполне подойдет. Элизабет изо всех сил швырнула её на стул; та врезалась в обивку спинки, отскочила и очутилась на краю. Маленькая глупость, как ни странно, принесла облегчение.
Как и в тот раз на Бродвее месяц назад. Случай был воистину неловкий. Не сумев сдержать свою ярость, она выкрикнула настолько громко, насколько смогла: «Ненавижу тебя!». Люди потрясенно оборачивались, задавали вопросы, а она приложила руку к уху, сделав вид, что говорит по телефону. И этот жест выглядел таким обыденным, что прохожие сразу потеряли к ней интерес.
К тому времени Дэвид уже прошагал в гостиную и не заметил ничего из того, что произошло у него за спиной.
– У тебя стационарный телефон? И автоответчик?
– Это мама. Подарок по случаю переезда. Сказала, что так ей будет спокойнее за меня. Не знаю, правда, каким образом. Думаю, так ей спокойнее, скорее, за себя.
Элизабет услышала свой собственный уверенный голос: «Пожалуйста, оставьте сообщение, а я перезвоню вам, как только смогу. Спасибо».
– Уберу это в холодильник. – Наконец успокоившись, девушка подхватила пакет с едой. – Хочешь вина?
Она быстро прошла через тесную, скудно обставленную гостиную, стремясь к спасительному уединению кухни. Очень маленькая, оборудованная на скорую руку кухонька с трудом вмещала в себя небольшой холодильник, плиту с двумя конфорками и крошечной духовкой, а также нестандартную, сильно потрескавшуюся фаянсовую раковину, которая, казалось, стоит здесь с довоенных времен наравне с самим зданием. Раковина была настолько глубокой, что в ней можно было вымыть несколько малышей с тем же успехом, что и посуду.
– Конечно. Наливай. И пару кубиков льда, пожалуйста.
– Лиззи, возьми трубку! – Женский голос на автоответчике был печальным. – Пожалуйста. Мне действительно нужно поговорить с тобой.
Разумеется, Элизабет всё слышала из кухни. Разве она сможет когда-нибудь забыть этот голос? Такой ласковый, такой чарующий. Сейчас в нём слышались умоляющие нотки, гласные мягко и плавно растягивались, словно нежная песня – Лиз-зи...
Этот голос был переполнен любовью. «Люби меня, – заклинал он, – прости меня, тогда меня перестанет мучить совесть, и я смогу жить дальше».
– Я забыла залить формочки для льда, но вино и так достаточно холодное.
Голос Элизабет был спокойным, и Дэвид решил, что она не услышала сообщение.
– Похоже, звонок важный. Не хочешь ответить?
Элизабет уже вернулась в комнату с двумя бокалами охлажденного белого вина. Дэвид сидел на маленькой тахте, такой низкой, что его колени почти касались лица.
– Если честно, не хочу. – Голос её был совершенно невозмутимым, словно она вслух цитировала какую-то реплику из английской пьесы. Только в нём не было британского акцента.
Губы Дэвида растянулись в смущенной улыбке, обнажив зубы с маленькой щелочкой. Мужчина почувствовал себя неуютно, осознав, что сунул нос в нечто личное.
– Извини.
– Все в порядке. Забудь. – Лиз отстранилась от него, но не сумела скрыть внезапно появившегося румянца на щеках.
– Должен сказать тебе, это действительно странно, – сказал он.
– То, что я не ответила на звонок?
– Нет, этот голос... Он звучал совсем как твой.
Неудивительно. Сколько раз за все эти годы она ловила себя на мысли, что не может понять, чей голос был на записи автоответчика. Пусть это длилось долю секунды, но она спрашивала себя: «Это была я?» Но печальнее всего было разглядывать семейные фотографии и не узнавать на них себя.
Воздержавшись от комментариев, Элизабет протянула Дэвиду его вино и, поставив свой бокал на невысокий столик, уселась на нелюбимый стул, обтянутый грубой клетчатой тканью. Обычно она никогда не садилась сюда, но выбор был невелик: либо здесь, либо рядом с Дэвидом на двухместном диване. А находиться так близко к этому мужчине ей не хотелось. Не сейчас.
Не просидев на месте и пару секунд, Элизабет вскочила на ноги и подошла к стерео-проигрывателю. Комнатка была такой маленькой, что всё в ней находилось на расстоянии вытянутой руки.
– Нравится Бейонсе?
– Я серьезно, – сказал он. – Я бы мог перепутать вас. Голос был точно такой же, как у тебя. – Дэвид явно не собирался так просто забывать об этом.
Вместо обшарпанного стула Элизабет села на диван рядом с ним. Похоже, только так она сможет увести их разговор в другую сторону. Обсуждать звонок она не хотела. Уж точно не с этим мужчиной, с которым до сего вечера она почти не общалась. Её боссом.
Уловка сработала. Дэвид, довольный, повернулся к ней. Он явно не ожидал её близости, и его лицо было немного удивлённым. Сообщение на автоответчике напрочь вылетело у него из головы.
Они вместе работали в интернет-журнале «Шоу-Обозреватель: Офф-Бродвей[1] в Нью-Йорке», еженедельно борющемся за возможность заполучить спонсоров и сделать недорогую рекламу. Еженедельник выпускался группой энтузиастов, состоявшей из трёх театроведов и новичка – Элизабет Уэйкфилд. Печатные копии, которые оставлялись в отелях, выглядели не намного лучше рекламных листовок, однако Лиз была рада участвовать в проекте. Хотя она не являлась опытным театроведом, ей посчастливилось найти эту работу восемь месяцев назад после двух ужасных дней, проведенных в Нью-Йорке, худший из которых, кстати, был её двадцать седьмым днём рождения. В тот день Элизабет была совершенно одна. Ей пришлось соврать родителям, будто она празднует свой день рождения в компании старых друзей из Ласковой Долины, переехавших в Нью-Йорк. Мама поинтересовалась, кто эти знакомые, но дочь уклонилась от ответа, и миссис Уэйкфилд мудро решила не настаивать. Родители Элизабет были очень мягкими, понимающими людьми. Они никогда не задавали бестактных вопросов. Даже во время своих приездов в Нью-Йорк старались избегать острых углов и говорили только о её работе.
На самом деле, Дэвид и был тем человеком, который нанял её. Он и его партнёр, Дон Баррен. Обоим мужчинам было немного за тридцать, оба были с бухгалтерским образованием и одинаково ненавидели свою специальность, а ещё любили театры. Около двух лет назад они основали самофинансируемое издание наподобие известного рейтинг-обозревателя «Загат». Никаких критиков, только публика. В обязанности Элизабет входило брать интервью у людей, выходивших из театра, и писать рецензии к спектаклям, так же, как «Загат» писал отзывы для ресторанов.
Денег было мало для того, чтобы оплачивать Элизабет посещение каждого шоу, поэтому они приспособились покупать билеты с огромными скидками в киоске на Сорок седьмой улице. Специально выбирались спектакли подешевле, идущие без антракта. Если же антракт был, Элизабет ухитрялась просочиться без билета на второй акт. Поначалу она немного волновалась, хотя поймана ни разу не была. Тем не менее, у неё наготове всегда была легенда о том, что её брат – актёр, играющий в спектакле, который разрешил воспользоваться его именем. Само собой, имя для «братца» выбиралось выдающееся. Как бы то ни было, до сих пор применять его не пришлось.
Все отпечатанные копии «Шоу-Обозревателя» были бесплатными, раздавались в гостиницах и ресторанах и начинали набирать популярность, кроме того, журнал нашёл себе еще несколько спонсоров. В последнее время они брали интервью у всех, кто имел отношение к театру: актеров, сценаристов, продюсеров, режиссеров, даже билетеров. Как раз на этой неделе Дэвид поручил Элизабет взять её первое интервью у драматурга Уилла Коннолли.
Сегодняшний вечер с Дэвидом даже не был настоящим свиданием. Это было больше похоже на «Привет, ты уже поужинала? Нет? Тогда, может, перекусим в ресторанчике «У МакМаллена»?» Оттуда, кстати, она и принесла недоеденные свиные отбивные. Всё бы хорошо, если бы не эпизод с чаевыми. Дэвид был довольно привлекательным мужчиной: высокий, хорошо сложенный. Судя по мускулам, он, по крайней мере, пять раз в неделю посещал местный спортзал. Но тот факт, что он попросил её дать официанту чаевые, отталкивал.
Вообще-то переспать с боссом – плохая идея. За четыре года работы в «Новостях Ласковой Долины» Элизабет ни разу так не поступала. Логично, ведь в её жизни был Тодд.
И всё же тело у Дэвида было что надо. Может, инцидент с чаевыми – лишь случайность, на которую не стоит обращать внимания? С первого дня Элизабет заметила, что нравится этому мужчине. Скорее всего, это сыграло небольшую роль при её устройстве на работу, несмотря на то что резюме у неё было впечатляющее. Но она не могла обижаться на это. Всё-таки Дэвид был довольно милым парнем.
Довольно милый парень, с которым ей не хотелось спать.
С другой стороны, за восемь месяцев, проведенных в мегаполисе, у неё ни с кем не было близости, кроме Расса Клейна, одного приятеля её агента по недвижимости. С позволения Элизабет агент дал своему другу её электронный адрес. Пару дней они с Рассом обменивались сообщениями, и он показался ей славным парнем. Как и она, Клейн жил в Нью-Йорке недавно: переехал сюда на четыре месяца раньше в поисках работы на Уолл-Стрит. Приглашение на кофе превратилось в маленькую интрижку, исчерпавшую себя уже через два месяца. Сплошное разочарование. Элизабет плакала после каждого оргазма (неловко-то как), а он притворялся, что ничего не замечает. Расс относился к типу людей, которые предпочитали не обременять приятное времяпрепровождение чувствами.
Элизабет даже думала, что, возможно, они могли бы остаться друзьями. Не то чтобы между ними была какая-то сильная привязанность, просто она искала новых друзей – людей, которые не напоминали бы ей о Ласковой Долине. Если её спрашивали, откуда она приехала, Лиз отвечала, что из Калифорнии. Они наверняка решали, что из Лос-Анжелеса, и она их не разубеждала.
Но дружбы с Рассом не получилось. Его сестра была в самой гуще бракоразводного процесса, и, хотя Элизабет и считала, что способна хорошо скрывать собственные проблемы, он почувствовал, что на его плечи может взвалиться ещё одна печальная история, и предпочел удалиться.
Притворяясь, что рассматривает содержимое бокала, Элизабет чувствовала на себе взгляд Дэвида. В конце концов, ей придется заговорить с ним. И этот момент станет решающим. Либо она скажет «Да, давай займемся сексом», либо «Нет, ни за что».
Бейонсе нежным голосом пела о своем разбитом сердце: «...Не хочу любить тебя и всё прощать, нет...»
Еще хоть слово о трагичной любви, и она расплачется до оргазма.
– Это была моя сестра. В смысле, по телефону. – В тот момент это казалось меньшим из двух зол. Элизабет встала, потянулась и переключила музыку, и Джастин Тимберлейк вовсю запел о любви: «...держимся за руки и гуляем по пляжу, зарывшись ногами в песок».
Надо не забыть поменять диски.
– У нас кое-что произошло, ничего серьёзного. Ну, ты же знаешь, сестры...
Она уже стояла, чувствуя себя в безопасности от принятого решения не заниматься с ним сексом.
– В четверг я беру интервью у Уилла Коннолли. Каким по объёму оно должно быть?
Дэвид заколебался на мгновение, осознав, что момент упущен, а затем заговорил:
– Семисот пятидесяти слов должно быть достаточно. Но не более тысячи. – Он допил свое вино.
– Еще бокал?
– Пожалуй, достаточно. Рано утром мне на пробежку.
Он поднялся с низкой кушетки, словно выполняя упражнение на пресс. Его движения выглядели безупречно.
Последовало несколько неловких секунд, пока Элизабет пыталась открыть дверь, и Дэвид помог ей. Через мгновение он пробормотал: «Увидимся утром» и погладил её по голове – они снова вернулись к деловым отношениям.
Элизабет прислонилась спиной к захлопнувшейся двери. Слабо вспыхнувшую искорку сожаления мгновенно затушил вздох облегчения.
– Дурацкий диск! – пробурчала она, обращаясь к стереосистеме. Решительно выключив Тимберлейка, девушка прошла на кухню и вновь наполнила бокал.
Почти час ночи. Но на самом деле всего десять вечера. Она всегда так делала – возвращалась к своему настоящему времени. Восемь месяцев в Нью-Йорке, а она по-прежнему отнимает эти проклятые три часа разницы между часовыми поясами. Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему освободиться от того, что связывает её с Ласковой Долиной?
Но это ощущение было ничем по сравнению с желанием перестать быть одной из близнецов. Как объяснить столь естественную вещь, как способность видеть или чувствовать, когда ты никогда не был этого лишён? Так же и с близнецами: начинаешь ощущать себя частью целого только тогда, когда теряешь вторую половину.
Лиз вдруг вспомнилось стихотворение Ли Ханта[2] под названием «Близнецы», которое они нашли в одной книжке, когда им было по десять:
Лицом и статью на меня
Мой брат был так похож,
Что удивлялась вся родня –
Их двух не разберёшь.
Обе очень любили это стихотворение, особенно его концовку:
И умер я – но, как всегда,
Был похоронен Джон.[3]
Кто еще мог так восхищаться этим глупым стишком, если не они?
Как и близнецы в том стихотворении, Элизабет и Джессика Уэйкфилд казались совершенно одинаковыми, если речь, конечно, шла об их внешности.
Но зато какая внешность!
Они были очаровательны. Настолько, что невозможно было отвести взгляда. Огромные глаза цвета морской волны, в которых, словно осколки драгоценных камней, переливались солнечные блики, были обрамлены густыми темными ресницами, такими длинными, что они отбрасывали тени на щеки. Светлые шелковистые волосы каскадом спадали на плечи. А в довершение – красивые губы, такие яркие, будто их обвели розовым карандашом, и идеальные, стройные фигуры. Видимо, так сложились звёзды, что вся красота и всё совершенство мира слились воедино.
Дважды.
Элизабет допила остатки вина, разделась и, натянув свою безразмерную футболку с эмблемой Университета Ласковой Долины, клубочком свернулась на диване.
С улицы непрерывно доносился шум Центрального Манхэттена: мусороуборочные машины, вечно газующие автобусы на остановках, полицейские сирены, непристойные выкрики гуляк и шум от завода «КонЭдиссон»[4]. Но за последние восемь месяцев все эти звуки превратились в безликий фон, едва ли доходивший до сознания Элизабет. Они были неспособны заполнить собой тишину квартиры настолько, чтобы избавит живущую здесь девушку от ощущения одиночества.
Особенно сегодня.
Покинутая и опустошенная, Элизабет была преисполнена чувством потери и болью, нещадно грызущей её изнутри изо дня в день. Предательство. Сама того не желая, Лиз стала идеальной героиней для печальной любовной песни.
То, что он разлюбил её, должно было угнетать её больше остального, но это обстоятельство бледнело на фоне его лжи и предательства. Элизабет содрогалась от одной лишь мысли о том, какой дурой она выглядела всё это время.
И всё это могло продолжаться долгие годы.
Когда, наконец, прозрение наступило, она последовала своему первому инстинкту – сбежала. И оказалась здесь, в этой добровольной ссылке, словно одинокий челн, прибитый к чужому берегу.
В Нью-Йорке всё было незнакомо. Да, она бывала здесь раньше, когда училась на первом курсе университета. Она тогда победила на конкурсе драматургов, и ее одноактная пьеса была поставлена в Нью-Йорке во время весенних каникул.
Это был один из самых волнующих моментов в её жизни. Элизабет была так взволнована, что даже не осознавала толком, где находится. А потом она получила много хороших отзывов, которые превратились в настоящие дифирамбы, потому что Джессика превознесла её до небес.
Но то был другой Нью-Йорк. А теперь она жила здесь, одинокая и несчастная. И ненавидела каждую уродливую деталь своей квартиры.
Для начала, квартира была старой. Для Элизабет, выросшей в Ласковой Долине, где каждая вещь была новой, древним казалось всё, что старше тридцати. Но самое ужасное – это двойной слой краски на стенах, которому было, скорее всего, около восьмидесяти лет. Слой был таким толстым, что краска больше напоминала штукатурку, только еще более шероховатую и неровную. Даже углы комнаты перестали быть острыми. Въевшаяся грязь не исчезала, казалось, никогда, сколько бы она ни убирала. В квартире не было ни одной яркой детали, которая помогла бы привнести в неё уют, благодаря которой это жилище можно было бы назвать домом.
У неё даже не было настоящих друзей. Разумеется, она успела познакомиться с несколькими людьми, например, с одной из соседок. Но не нашлось ни единого человека, которому бы она доверяла. Что ж, похоже, за все это время она действительно стала недоверчивой.
Было еще не слишком поздно для звонка её лучшему другу, единственному другу, который остался у неё в Ласковой Долине – Брюсу Пэтмену. Она улыбнулась, вспомнив, каким невыносимо надменным и самодовольным он был в старшей школе. Теперь она уже с трудом могла припомнить его таким.
Она могла бы позвонить ему. В Калифорнии еще нет одиннадцати. Если честно, она звонила ему и в более позднее время. На первых порах, когда она только переехала в Нью-Йорк, она несколько раз плакалась и жаловалась ему по телефону в три часа ночи. Сейчас об этом было слишком неловко вспоминать.
Элизабет могла бы позвонить ему прямо сейчас. Но не стала. Не теперь, когда она чувствовала себя такой опустошенной. Он воспримет это слишком серьёзно, как и полагается хорошему другу, а она не хотела его волновать. Брюс Пэтмен, огорчённый проблемами других людей? Это почти заставило ее улыбнуться.
Но она не позвонила и не улыбнулась.
В комнате было спокойно. И тихо. Пока она не нажала на кнопку автоответчика.
– Лиззи. Возьми трубку. Пожалуйста. Мне действительно нужно с тобой поговорить.
Никогда!
***
– Пожалуйста, Лиззи. Мне действительно нужно поговорить с тобой.
Те же самые слова. Только одиннадцатью годами ранее, когда нам с Джессикой было по шестнадцать. И не через автоответчик, а лицом к лицу.
– Ничего не выйдет, Джес, – говорю я ей. – Папа запретил тебе садиться за руль целый месяц, и я не отдам тебе ключи.
– Можно подумать, я разбила машину всмятку. Всего лишь небольшая вмятина на том уродливом почтовом ящике на дороге.
– И на половине заднего крыла.
– Тоже мне проблема. Спереди даже не видно.
– Прекрати. Всё равно я не дам тебе ключи.
Но Джессика не из тех, кто отступает, и все десять минут по дороге в школу она умоляет, ноет, подлизывается, пытается подкупить, в конце концов, угрожает, но я остаюсь непреклонной. Родители дали четкие указания, а я, в отличие от моей сестры, указаниям следую.
Когда Джессика понимает, что всё безнадежно, она решает меня наказать.
– Звонил Тодд.
Заглатываю наживку.
– Тодд Уилкинз? – Теперь я целиком в её власти. – Мне?
– Размечталась.
– Тебе? – Чувствую, мой голос взвивается на две октавы выше, как у хнычущей восьмилетней девочки.
– Похоже, тебя удивляет, что капитан баскетбольной команды может звонить капитану команды болельщиц? Это кажется тебе неестественным?
– Почему же.
На секунду мне кажется, что Джессике слегка стыдно, но в следующее мгновение это ощущение исчезает. Может, вообще привиделось. Это ведь и правда так естественно – Джессика и Тодд. И к тому же он спортсмен. Все знают, что спортсмены меня не интересуют.
Кроме него.
Помню, как я впервые увидела его в детском саду, вцепившегося в детское одеяльце с растянутыми краями. Помню лицо, залитое горючими слезами, потому что его мама только что ушла. И стараюсь не вспоминать о том, что течёт из его носа прямо к губам.
Феромоны вырабатываются в пять лет?
А любовь с первого взгляда случается?
Я попыталась всучить ему носовой платок, но Тодд швырнул его на пол. Было ли это первым дурным предзнаменованием, которое я проигнорировала, ослеплённая своей любовью?
Следующие слова Джессики возвращают меня с небес на землю и разрушают надежду окончательно.
– Позвонил пожелать мне сегодня удачи с «Пи Бета». Думаю, он хочет пригласить меня на бал «Фи Эпсилон».
– Классно, – бормочу я, а сердце моё обрывается. Как ни странно, сердце может обрываться, в действительности оставаясь на своём месте. Чувство скольжения и свистящий воздух настолько реальны, что ощущаются физически. Особенно, как в случае со мной, когда человек испытывает по-настоящему сильную влюблённость.
Джессика умолкает, погружённая в составление какого-то плана (она по натуре стратег, часто коварный) и даже не замечает, как я останавливаю машину и подбираю Инид Роллинз, которую сестра именует Мировая Тряпка.
Инид запрыгивает на заднее сидение.
– Я должна поговорить с тобой кое о чем, – шепчет она мне в затылок.
Инид – моя лучшая подруга, я искренне люблю её, но вечное ревностное соперничество между ней и Джессикой сильно достаёт. Они буквально рвут меня на части, а я стараюсь делать вид, что держу нейтралитет, хоть в этом нет ни малейшего смысла. Никто не может стать мне ближе, чем сестра, это просто невозможно.
– Что? – Я почти не слышу, что она говорит.
– Потом, – отвечает она.
Джессика втискивает голову между нами.
– Да мне и не интересно, о чём вы там шушукаетесь. Особенно, если об этом зануде Ронни Эдвардсе.
– Кто тебе рассказал? – подпрыгивает на месте Инид. – И вовсе он не зануда!
– Еще какой. Спроси у Кэролайн Пирс.
Кэролайн Пирс – главная сплетница Ласковой Долины. Если Кэролайн чего-то не знает, то просто добавит от себя, поэтому на неё всегда можно рассчитывать для получения любого рода информации.
– Джессика! – Я пытаюсь прикрикнуть на неё, как мама, но попытка выливается в глупое хихиканье. – Ты невозможна!
Джессика неисправима. Все шестнадцать лет нашей жизни я не устаю удивляться, как такие одинаковые с виду близнецы могут быть настолько разными. Когда жертва её проделок не я, меня это даже забавляет.
Но Инид это совсем не кажется забавным.
– Как ты только её выдерживаешь?
– Ой, всё! – Джессика уже утратила интерес к нашему обществу. Она слишком занята, пытаясь привлечь внимание Брюса Пэтмена, сидящего в чёрном «порше», припаркованном справа от нас. – Дай я выйду, – бросает она, уже наполовину высунувшись за дверь. – Привет, Брюс!
Брюс одаривает её улыбкой кинозвезды и небрежным кивком приглашает в свой автомобиль, одновременно вытянутой рукой щелкая замком пассажирской двери. Джессика оббегает нашу машину и запрыгивает к нему.
Брюс Пэтмен – это Джессика в мужском обличье, только он на порядок состоятельнее нас. Он так же богат, как и лучшая подруга Джессики – Лила Фаулер.
Тайна, которую Инид пыталась поведать мне, состояла в том, что она по уши влюбилась в Ронни Эдвардса, и что он пригласил её на бал «Фи Эпсилон».
Знаю, я должна слушать лучшую подругу, но не могу избавиться от собственного горя. Тодд и Джессика…
Посторонние могут вообразить, что я холодная, что любовь, страсть и сильные чувства обходят меня стороной. Но мой секрет прост: с того самого дня в детском саду я бесповоротно влюблена в одного-единственного человека – Тодда Уилкинза.
Долгое время, пока мы учились в средней школе, он, казалось, даже не замечал меня. Впрочем, других девчонок тоже – за этим я бдительно следила.
Однако в старшей школе произошли перемены. Как и раньше, баскетбол оставался его главной любовью, но были моменты, когда я ощущала что, взгляды, которые он бросает на меня, начинают приобретать особый смысл. Но в целом его поведение не выходило за рамки дружелюбия.
Я наблюдала в подростковой агонии, что Тодд проявляет интерес к той или иной девчонке. К счастью, это никогда не продолжалось долго. Я всё чаще успокаивала себя мыслью, что Джессика его тоже не интересует. До настоящего момента. И это больно ранило в самое сердце. Счастье, такое близкое, стало недостижимым за одну секунду.
Лучшая подруга, между тем, рассказывает про свою большую любовь, а мое сознание вне зоны доступа. Самый невообразимый ночной кошмар сбылся: Джессика и Тодд встречаются.
До конца уроков пребываю в ступоре. Кончается всё тем, что мой любимый преподаватель английского, мистер Коллинз, отводит меня в сторону и интересуется, всё ли со мной в порядке. Я убеждаю его, что со мной всё хорошо, что у меня просто головная боль. Думаю, ни к чему упоминать, что эта самая «головная боль» размером с сестру-близнеца.
Тем же вечером Джессика собирается нарядиться во все моё на своё свидание с Тоддом. Она хочет взять даже мою новую голубую рубашку на пуговицах! Но это один из тех редких случаев, когда я не разрешаю. Моя одежда не будет гулять с Тоддом! По крайней мере, без меня.
Сестра не настаивает. Она даже выглядит немного смущенной. Должно быть, она всё-таки подозревает, что Тодд мне нравится. Всякий раз, когда Джессика кажется бессердечной...
***
Ох, ну кого я обманываю? Она бессердечная сука, и я её ненавижу!
