основаниях, например на основе принципа непрерывности, упоминавшегося ранее.
Мы можем различать четыре группы событий: (1) те, с которыми я сталкиваюсь на опыте, (2) те, в которых я убежден на основе свидетельств, (3) все те, с которыми сталкивалось на опыте человечество, (4) те, которые допускаются физикой. Из этих групп событий мне известна эмпирически та часть группы (1), которую я сейчас воспринимаю или вспоминаю. Из этой части я могу достичь моих будущих или забытых опытов, допуская индукцию. Я могу достичь (2) с помощью аналогии, если предполагаю, что речь или текст, которые я слышу или вижу, «означают» то же, что они означали бы, если бы их автором был я. При последнем допущении я могу прийти к (3). Но как насчет (4)?
Можно сказать: я убежден в (4), поскольку эти допущения ведут к согласованной теории, во всех пунктах совместимой с (1), (2) и (3) и дающей более простую формулировку законов, управляющих событиями групп (1), (2) и (3), чем это было бы возможно как-то иначе. Однако по этому поводу можно возразить, что группа (1) в отдельности, или группа (2), или группа (3), взятые по отдельности, позволяют построить в той же степени согласованную теорию, рассматривая события исключенных групп в качестве полезных фикций. Четыре изолированных гипотезы (1), (2), (3) иди (4) являются эмпирически неразличимыми, и если мы принимаем любую из них, кроме изолированной (1), мы должны действовать так на основе некоторого неочевидного принципа умозаключения, который нельзя превратить ни в доказуемый, ни в опровержимый с помощью какого-либо эмпирического свидетельства. Поскольку никто не принимает группу (1) как единственную, я делаю вывод, что не существует подлинных эмпиристов, и что в правоте эмпиризма, хотя он и неопровержим логически, на самом деле не убежден никто.
Аргумент, согласно которому неверифицируемые суждения существования, вроде тех, которые используются в физике, лишены значения, этот аргумент должен быть отвергнут. Каждая константа в подобном суждении обладает значением, полученным из опы-
f