суждений к опыту, т. е. эпистемологически первичных суждений к тем явлениям, которые — в некотором смысле — дают нам основания принять эти суждения.
Предмет моего рассмотрения отличается от того, что анализировал, например, Карнап в «Логическом синтаксисе языка», хотя многие положения этой книги и других, в которых обсуждаются близкие темы, будут мной учитываться. Меня интересует вопрос о том, что делает эмпирические суждения истинными, и определение понятия «истины» в применении к таким суждениям. Эмпирические суждения, если только их предметом не являются особенности языка, истинны благодаря явлениям, которые не являются языковыми. Поэтому при рассмотрении эмпирической истинности мы имеем дело с отношением между языковыми и неязыковыми событиями или даже с сериями таких отношений возрастающей сложности. Когда мы замечаем падающую звезду и говорим «вижу», это отношение является простым, однако отношение закона тяготения к тем наблюдениям, на которые он опирается, будет чрезвычайно сложным.
В согласии с обыденным здравым смыслом эмпиризм считает, что словесное высказывание1 можно подтвердить или опровергнуть посредством наблюдения при условии, что оно осмысленно и не относится к чистрй логике. В таком случае предполагается, что «наблюдение» является чем-то невербальным, что мы «узнаем на опыте». Но если наблюдение должно подтверждать или опровергать словесное высказывание, оно само, в некотором смысле, должно служить основой для одного или нескольких словесных высказываний. Таким образом, эмпиризм обязан исследовать вопрос об отношении невербального опыта к словесному высказыванию, которое он оправдывает.
Общий ход моих рассуждении будет следующим.
1В оригинале — «statement», которое принято в отечественной логико-философской литературе переводить как «высказывание» (см., например, Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., ИЛ., 1958, с. 33, тезис 2.0201). Обычно термин «высказывание» используется в случаях, когда не уточняется, идет ли речь о предложении или же о суждении (см. также Чёрч А. Введение в математическую логику, с. 11). — Яри«, перев.
________________________________________Введение
В первых трех главах я занимаюсь неформальным и предварительным обсуждением слов, предложений и отношения опыта к предложению, которое (частично) его характеризует. Одна из трудностей здесь заключается в том, что мы не можем использовать слова обыденного языка в точном техническом смысле, которого они в повседневной речи не имеют. В этих первых главах я избегаю технических определений и лишь подготавливаю почву для их введения, указывая на те проблемы, для решения которых они будут нужны. Поэтому в этих главах нет той точности, которая присуща последующим главам книги.
В главах IV-Vu обсуждаются некоторые проблемы анализа языка. Одним из результатов логического анализа языка является вывод о том, что должна существовать иерархия языков и что слова «истинно» и «ложно», применяемые к высказываниям некоторого данного языка, сами должны принадлежать к языку более высокого порядка. Отсюда вытекает существование языка самого низкого порядка, в который не входят слова «истинно» и «ложно». С точки зрения логики, этот язык можно строить разными способами; его синтаксис и словарь не детерминированы логическими условиями, за исключением того, что в него не могут входить переменные, т. е. он не может включать в себя слова «все» и «некоторые». Принимая во внимание психологию, я задаю правила произвольного языка (но не какого-то определенного языка), удовлетворяющего логическим условиям для языка самого низкого порядка; я называю его «объектным языком» или «первичным языком». Каждое слово этого языка «обозначает» или «подразумевает» чувственно воспринимаемый объект или множество таких объектов и, будучи использованным само по себе, утверждает чувственно воспринимаемое наличие такого объекта или одного из множества объектов, которые оно обозначает или подразумевает. При построении этого языка необходимо определить понятия «обозначение» или «значение» для объектных слов, т. е. для слов этого языка. Слова в языках более высоких порядков «значат» в ином и гораздо более сложном смысле.
От первичного языка ко вторичному мы переходим, добавляя то, что я называю «логическими словами» — «или», «не», «некото-
рые» и «все», — вместе со словами «истинно» и «ложно», применяемыми к предложениям объектного языка. Построение языков более высокого порядка, нежели второй, является делом логиков, ибо здесь не возникает новых проблем, связанных с отношением между предложениями и нелингвистическими явлениями.
Главы VI и VII посвящены рассмотрению синтаксических вопросов, а именно анализу «собственных имен» и «эгоцентрических подробностей», т. е. таких слов, как «этот», «я», «теперь», имеющих значение относительно говорящего. Предложенная теория собственных имен, если она верна, может оказаться важной, в частности, в связи с рассмотрением пространства и времени.
Следующие четыре главы имеют дело с чувственным познанием, точнее с «базисными суждениями», т. е. теми суждениями, которые непосредственно выражают знание, полученное из чувственного восприятия.
Мы сказали, что выстраивание суждений, образующих наше знание, в определенный логический порядок, в котором последующие суждения принимаются благодаря их логическому отношению к тем суждениям, которые были приняты ранее, есть задача эпистемологии. Вовсе не обязательно, чтобы последующие суждения логически выводились из предшествующих, необходимо лишь, чтобы более ранние суждения давали какие-то основания считать истинными более поздние суждения. Когда мы рассматриваем эмпирическое знание, то самые первые суждения этой иерархии, служащие основанием для всех других суждений, не выводятся из каких-либо других суждений и тем не менее они не являются лишь произвольными допущениями. У них есть основания, хотя этими основаниями являются не суждения, а наблюдаемые явления. Такие суждения, как уже было сказано выше, я буду называть «базисными» суждениями, они выполняют те функции, которые логические позитивисты приписывают своим «протокольным суждениям». На мой взгляд, один из недостатков логического позитивизма состоит в том, что пристрастие к языку его сторонников сделало их теорию протокольных предложений неясной и неудовлетворительной.
Затем мы переходим к анализу «пропозициональных установок», т. е. выражений мнения1, желания, сомнения и т. п. И для логики, и для теории познания анализ таких явлений важен, особенно в случае мнения. Мы обнаруживаем, что убежденность в некотором данном суждении не обязательно включает слова, а требует лишь, чтобы субъект мнения находился в одном из возможных состояний, задаваемых, хотя и не полностью, каузальными свойствами. Когда появляются слова, они «выражают» мнение и, если они истинны, «указывают» на факт, отличный от самого мнения.
Теория истинности и ложности, которая естественно вытекает из высказанных мною соображений, является эпистемологической теорией, т. е. дает определение понятий «истинно» и «ложно» только там, где имеется метод получения знания о том, какая из альтернатив верна. Это напоминает Брауэра и его отрицание закона исключенного третьего. В связи с этим оказывается необходимым рассмотреть возможность сформулировать неэпистемологическое определение понятий «истинности» и «ложности» и тем самым сохранить закон исключенного третьего.
И, наконец, остается вопрос: соответствуют ли и в какой мере логические категории языка элементам того внеязыкового мира, к которому относится язык? Иными словами, может ли логика служить основой каких-либо метафизических учений? Несмотря на все то, что было сказано по этому поводу логическими позитивистами, я склонен ответить на этот вопрос утвердительно. Однако вопрос этот настолько сложен, что я не стал бы настаивать на своем решении.
Имеются три тезиса, которые представляются мне особенно важными для всего изложения.
I. ОБОСНОВЫВАЕТСЯ, что единичный опыт дает оправдание некоторому числу словесных высказываний. Исследуется характер таких высказываний и обосновывается вывод о том, что они всегда связаны с теми или иными сторонами биографии наблюдателя. Они
1В оригинале — «belief», что в отечественной логико-философской литературе принято переводить, в случае пропозициональных у становок, как «мнение» (например, «belief sentence» — «предложение мнения»). См.: Кар-шп Р. Значение и необходимость. М., 1959, с. 331. — Прим, перев.
могут иметь вид «я вижу собакообразное пятно цвета», но не «существует собака». Обоснование высказываний последнего типа всегда включает в себя некоторые элементы вывода.
II. В КАЖДОМ утверждении следует выделять две стороны. Субъективная сторона утверждения «выражает» состояние говорящего; со своей объективной стороны утверждение стремится «указать» на некоторый «факт», и это получается, когда оно истинно. Психология убежденности связана только с субъективной стороной, вопрос истинности или ложности относится только к объективной стороне. Анализ того, что предложение «выражает», делает возможной психологическую теорию значений логических слов, таких как «или», «не», «все» и «некоторые».
III. НАКОНЕЦ, имеется вопрос об отношении между истиной и знанием. Пытаются определять «истину» с помощью понятия «знание» или таких понятий, как «верифицируемость», опирающихся на понятие «знание». Такие попытки с использованием логики приводят к парадоксам, принимать которые нет оснований. Я прихожу к выводу, что понятие «истины» является фундаментальным и что «знание» следует определять посредством понятия «истины», а не наоборот. Отсюда следует, что суждение может быть истинным, хотя мы не видим способа получить свидетельство «за» или «против» него. Это приводит также к частичному отказу от полного метафизического агностицизма, который поддерживается логическим позитивизмом.
Наш анализ знания показывает, что если оно вовсе не так ограниченно, как мы предполагали, то нужно принять принципы недемонстративного вывода, которые, быть может, нелегко примирить с чистым эмпиризмом. Эта проблема встает в разных областях, однако, я воздержусь от ее обсуждения — отчасти потому, что это потребовало бы написания гораздо более обширного труда, чем настоящая книга, но главным образом потому, что любая попытка ее решения должна опираться на анализ вопросов, рассматриваемых в представленных здесь главах, а беспристрастность этого анализа могла бы быть нарушена преждевременным исследованием его следствий.
ГЛАВА I ЧТО ТАКОЕ СЛОВО?
ТЕПЕРЬ я перехожу к предварительному обсуждению вопроса: «Что такое слово?» Сказанное здесь будет дополнено более подробным обсуждением в последующих главах.
Начиная с самых ранних эпох, о которых у нас есть исторические свидетельства, мир был объектом суеверного страха. Человек, знавший имя своего врага, благодаря этому приобретал над ним магическую власть. Мы до сих пор употребляем такие выражения, как «именем закона». Легко соглашаемся с утверждением «вначале было Слово». Эта точка зрения лежит в основе философии Платона, Карнапа и большинства метафизиков.
Прежде чем мы сможем понять язык, его нужно освободить от мистических и порождающих суеверия свойств. Именно в этом и состоит основная цель данной главы.
Прежде чем приступать к рассмотрению значений слов, взглянем на них сначала как на явления чувственно воспринимаемого мира. С этой точки зрения слова разделяются на четыре вида: высказанные, услышанные, написанные и прочитанные. Я не вижу какого-либо вреда в том, чтобы принять точку зрения здравого смысла на материальные объекты, ибо в дальнейшем то, что высказано в терминах здравого смысла, мы всегда можем перевести
