«Это касается вашей дочери, Люны», — сказал полицейский. —«Пожалуйста, присядьте». Мы сели. «Мне очень жаль», — сказал он. Это был чернокожий полицейский. Меня вдруг поразили его неимоверно страдающие глаза. — «Ваша дочь мертва».
«О господи, нет!», — сказал я, начиная плакать и подспудно чувствуя банальность этой фразы: в моем случае Автор, который пишет, всегда наблюдает за Человеком, который живет. Какой ужас: мне были знакомы жалость и смущение офицера Батлера. Двадцать лет назад я много раз участвовал в такой сцене, когда работал санитаром на скорой помощи в больнице. Но в тех случаях я играл роль сочувствующего и смущенного свидетеля скорби неожиданно осиротевшей семьи. Теперь же, неожиданно и невероятно, я оказался по другую сторону в этой драме.
Следующий час я помню смутно. Помню, что я говорил Арлен: «Нам очень, очень повезло, что пятнадцать лет в нашей семье сиял этот Ясный Свет. Мы всегда должны быть благодарны за это судьбе, даже в нашем горе».
Я думал об удивительном прозрении Оскара Ичазо, сказавшего: «Никто по-настоящему не здоров, пока не чувствует благодарности ко всей вселенной», — и начинал понимать, что имел в виду Оскар.
Помню, как сидел в гостиной и весьма рационально разговаривал с сыном Грэхемом и старшей дочерью Каруной, и думал: «Черт, горе — не такая уж страшная штука. Я справлюсь»; а через минуту снова горько рыдал. Поздно вечером я во всем ужасе осознал, что эта утрата будет страшнее, намного страшнее любой другой утраты в моей жизни. Потеряв за последние несколько лет отца, брата и лучшего друга, я думал, что знаю о горе не понаслышке и могу дистанцироваться от него при помощи техник Кроули, разрывающих узы эмоциональной привязанности. Но здесь было совсем другое горе. Утрата родителей, братьев или друзей просто несравнима с утратой ребенка, которого ты обожал с пеленок. Почти с ужасом я понимал, что буду страдать так, как никогда еще не страдал; и я вспомнил мужество Тима Лири в тюрьме и решил перенести свою боль так же достойно, как он переносил свою.
Потом зазвонил телефон, и мой милый друг кибернетик Майкл Макнейл мягко спросил, не думали ли мы о возможности криоконсервации тела Люны, надеясь на науку будущего, которая сможет ее воскресить.
К тому времени я уже «слез» с пособия по безработице и регулярно зарабатывал приличные деньги писательством, но все равно это было нам не по карману.
«У нас нет таких денег», — сказал я.
«Мы это осилим», — ответил Майкл. — «Пол Сигалл и все сотрудники Крионического общества в Бэй-Эриа сделают свою часть работы бесплатно. У меня достаточно чеков на приличную сумму денег, которая покроет расходы на содержание в первый год...»
«Каких чеков? От кого?» — глупо спросил я. «От людей, которые ценят твои сочинения о долголетии и бессмертии и сейчас хотят тебе помочь» —ответил он. Я был потрясен. Мне казалось, что мои сочинения прошли незамеченными, и даже с учетом успеха «Иллюмичатуса» они известны лишь узкому кругу людей. По национальным стандартам я по-прежнему был совершенно неизвестным писателем.
«Подожди», — сказал я и пошел поговорить с Арлен. Момент был мучительный. Мы оба понимали, что криоконсер-вация при наших доходах нам не по карману, и пытались принять смерть Люны со всем стоицизмом и выдержкой, на которые были способны. Не жестоко ли было просить Арлен подумать о возможности, дающей в перспективе надежду на воскрешение?
Через несколько секунд после моего сбивчивого объяснения Арлен сказала: «Да. Даже если это не поможет Люне, каждый случай криоконсервации помогает развитию этой науки. Когда-нибудь это кому-то поможет».
«Родная моя», — только и смог сказать я, снова начиная плакать. Как и Люна, Арлен еще раз мне показала, как остановить колесо кармы и как превратить плохую энергию в хорошую, прежде чем передать ее дальше.
Следующий день превратился в мелодраму. Поскольку Люна не умерла естественной смертью, мы создали прецедент:
никто и нигде до этого времени не пытался подвергнуть криоконсервации жертву убийства. Майкл Макнейл и д-р Сигалл перед непосредственной встречей с коронером и окружным прокурором консультировались с адвокатом; один неверный шаг — и все могло пойти насмарку, застряв в ловушке бюрократической волокиты и полицейской рутины. По счастью, коронер оказался человеком широких взглядов, и его заинтересовала сама возможность криоконсервации (профессор Р. К. У. Эттингер математически оценивал шансы криоконсервации и пришел к следующим выводам: каким бы методом ни оценивались эти научные эксперименты, конечная вероятность выше нуля. Погребение и кремация дают вам шанс, равный нулю). Затем, когда все прошло хорошо, нас ожидал следующий удар. Мне позвонил Пол Сигалл и, запинаясь, сказал, что с момента убийства до момента обнаружения тело Люны настолько сильно разложилось, что криоконсервация в действительности кажется бессмысленной.
«Я предлагаю сохранить ее мозг», — сказал он.
Я все сразу понял: это давало нам как минимум два шанса, которые казались мыслимыми в то время (трансплантация мозга и/или клонирование), и кто-его-знает-сколько-еще других научных альтернатив в будущем, которые мы не в состоянии представить сейчас.
«Так и сделай», — сказал я.
Вот так Люна Уилсон, которая пыталась рисовать Чистый Свет и была самым добрым ребенком, которого я знал, стала первым убитым человеком, который совершил крионическое путешествие к возможному воскрешению. Мы стали первой семьей в истории, попытавшейся отменить божественную власть, которую берет в свои руки каждый убийца, когда решает забрать у кого-то жизнь. Полностью понимая значение того, что мы делаем, я твердо решил, что отвечать тем, кто меня спросит: «Вы по-прежнему выступаете за отмену смертной казни?».
Разумеется, я отвечаю, что выступаю за отмену смертной казни еще активнее, чем прежде. Я сделал выбор в пользу жизни и против смерти, и в ходе этого процесса изменилась вся моя психология. Пусть я по-прежнему помню, что все
реальности — это нейрологические конструкции и они связаны с наблюдателем, тем не менее сейчас, на фоне всех остальных альтернатив я предан одной реальности: реальности Иисуса и Будды, в которой уважение к жизни — высший императив. Я вновь и вновь вспоминал знаменитые строки из «Макбет»:
Убийство — самое страшное святотатство,
Ибо оно разрушает открытый
Храм помазанника Божьего.
Когда-то давно, когда я еще учился в школе, эти строки меня удивили; Дункан был убит в своей спальне, а не в церкви. Со временемя, конечно, понял, что Шекспир воспользовался средневековой метафорой о том, что тело — это храм души. В этой метафоре всякое убийство — святотатство: ведь тело — обитель Божья, и убийство его в какой-то мере изгоняет Бога из вселенной.
«Принесите в жертву скот, мелкий и крупный;
а после —ребенка».
И я вспоминал слова бедного Джона Кила, когда он узнал, что разрушился мост, убив сотню чад божьих, большая часть которых не знала и не ведала о своем божественном происхождении: «Эти мерзавцы снова это сделали. Они знали, что это должно случиться».
Люна была настолько чиста, что могла сказать подросткам мачо в масках, чтобы они перестали воровать в магазинах, потому что воровство формирует плохую карму. Она верила, что это их остановит. Ее любили даже полицейские. Много отцов и матерей в этом ужасном безумном столетии плакали по своим убитым детям, как плакали Арлен и я в ту ночь, и на следующий день, и много дней.
Убийство — самое страшное святотатство...
Как-то раз Сол-Пол Сираг дал самую элегантную формулировку теоремы Белла:истинного разделения нигде нет.
«Не спрашивай, по ком звонит колокол;
он звонит по тебе».
Когда царь У отправил Конфуция в ссылку, многие ученики последовали за философом, но прошли годы — и один из них как-то сказал, что ему хотелось бы снова увидеть свой
дом. «Насколько он далеко, —спросил Конфуций, — если ты можешь о нем думать?»
Эта фраза не выходила из головы Эзры Паунда, когда он сидел в камере смертников в Пизе и каждое утро, наблюдая как вешают очередного преступника, ожидал, не приговорят ли к смертной казни и его. Эти слова Конфуция появляются по-китайски и по-английски в Пизанских напевах, которые Паунд писал в эти страшные месяцы.
Насколько это далеко, если ты
можешь об этом думать?
Через несколько дней полиция поймала убийцу. Это был индеец-сиу, хорошо известный в Беркли: он «славился» угрозами самоубийства, хроническим алкоголизмом и грандиозными обещаниями, что однажды совершит для своего народа что-то «великое». Я подозреваю, что где-то в глубине души, когда он забивал мою дочь насмерть, он сводил счеты с белыми. Парни, которые бросали напалм на вьетнамских детей, тоже считали, что защищают свои дома от орд варваров-«азиатов».
Гурджиев, бывало, говорил: «Справедливость? Порядочность? Как можно ожидать справедливости и порядочности на планете спящих людей?» А во время первой мировой войны он говорил: «Если бы они только проснулись, то выбросили бы свои ружья и отправились домой, к женам и семьям».
В течение следующей недели я часто оказывался в какой-нибудь комнате, не зная, как туда попал. Я куда-то направлялся, но не мог вспомнить, куда и зачем. И почти иронично констатировал: «Ну да, у тебя же Шок».
Я часами сидел на открытой солнечной веранде, глядя сверху на городки Беркли, Окленд, Сан-Франциско и Дэли-Сити и размышляя над дзенским парадоксом о том, что каждые мужчина, женщина и ребенок внизу считают себя таким же важными, как я себя, и все они правы. На четвертый день я попытался описать или доверить бумаге какие-то чувства, но смог написать лишь фразу: «Убийство моего ребенка не страшнее убийства чужого ребенка; это кажется страшнее только моему Эго».
Тем временем к нам приходили буквально сотни людей, чтобы выразить свое соболезнование или оказать денежную
помощь в связи с расходами, которые нам предстояли. Более сотни продавцов с Телеграф-авеню, где Люну особенно знали и любили, сделали добровольное щедрое пожертвование.
Тим Лири предложил отменить свое лекционное турне и приехать на неделю к нам, чтобы помочь. Я сказал ему, что важнее распространять знание о SMI2LE; но он часто звонил по телефону, чтобы подбодрить и сказать нужные слова каждому из членов моей семьи. Однажды он прислал телеграмму:
«ВОКРУГ ВАС ПАУТИНА ЛЮБВИ И БЛАГОДАРНОСТИ. МЫ ВСЕ С ВАМИ И ПОДДЕРЖИВАЕМ ВАС.»
. Паутина любви... эта фраза глубоко меня тронула; в конце концов, я потратил более десяти лет на то, чтобы узнать, была ли оккультная матрица, в которую я впутан, паутиной сознания или же это просто квантовая сеть синхронистич-ностей. Паутина любви — это то, что христиане называют святым причастием, буддисты — сангхой, оккультисты — тайными владыками, Гурджиев — сознательным кругом человечества.
Мне позвонили из редакции «Барб» и спросили, не мог бы я выбрать что-нибудь из стихов Люны для страницы памяти, которую они готовят. (В ту первую неделю я снова и снова удивлялся, обнаруживая, какое множество посторонних людей знали то, что, как мне казалось, знали только мы: какой особенной была Люна, какой она была удивительной девочкой...)
Листая блокнот Люны, я отобрал для «Барб» пять ее стихов. Среди них было такое:
Паутина.
Посмотри в телескоп,
Чтобы увидеть то, что
Вижу я:
Пораженная видом
Созвездий,
Которые видят меня.
Я был ошеломлен совпадением-синхронистичностью телеграммы Лири (вокруг вас паутина любви...) и моих многолетних раздумий о сети, или паутине.
Я принял новый импринт, как сказал бы Тим; я вошел в систему убеждений, в которой Паутина Любви была не просто
гипотезой среди многих других, а вездесущей Реальностью.
Когда мои глаза по-настоящему открылись, я увидел Паутину повсюду, в каждом дереве, в каждом цветке, даже в небе, и золотистый праздничный свет, который был Люной, тоже струился в этой паутине. Однажды, такова уж сила Воли и Воображения, Она заговорила со мной и сказала: «Фут сут». Это одно из первых слов, которые Она произнесла, и в течение года мы слышали эту фразу ежедневно; это означало «фруктовый сок», который она всегда любила больше молока.
Нелепо, когда сорокапятилетний мужчина сидит за пишущей машинкой и рыдает над фразой «фут сут». Среди бумаг Люны Арлен нашла записку, которую прислал ей Тим Лири из Вакавилла в 1974 году, когда Она попросила, чтобы он прислал ей личное письмо, написанное его рукой. Он написал:
Милый Спутник, Мы скоро присоединимся к тебе в космическом пространстве.
Прошло четыре месяца с тех пор, как Люна подверглась криоконсервации. Ныне я директор общества «Прометей», которое лоббирует в Конгрессе идею создания Национального института по изучению проблем долголетия и бессмертия. Мы с Тимом Лири интенсивно участвуем в работе «Общества L5» — группы ученых, которые намерены запустить на орбиту первый космический город (проект проф. Джерарда 0'Нейлла из Принстона). Сотрудничая с Группой исследований физики сознания, — Джин Миллэй и другими исследователями обратной связи в биологических объектах, — я убежден, что мы еще при нашей жизни достигнем состояния Разум х Разум — планетарного расцвета разума. В Старсидских Сигналах, как бы вы их ни объясняли, действительно содержался эволюционный императив, ожидающий наше поколение.
Глядя из моего окна на разрастающиеся окраины Бэй-Эриа, я иногда думаю, что где-то там внизу лежит другая забитая до смерти девочка, а другой бедняга-полицейский сообщает об этой беде другим осиротевшим родителям. В нашем безумном обществе по-прежнему каждые четырнадцать минут происходит очередное убийство. И где-то в глубине души я знаю, что я — счастливый человек, и у меня счастливая
семья, если сравнивать это с тем, что выпало на долю евреев и большей части Европы в тридцатые и сороковые годы, или цветных рас на этом континенте в последние три столетия, или Вьетнама с 1940 по 1973 годы. Или в сравнении с основными событиями в человеческой истории, которая по-прежнему, как сказал Джойс, остается кошмаром, от которого мы пытаемся проснуться.
На прошлой неделе в университет Беркли приезжал с лекцией Тим Лири. Распространились слухи, что его апеляция была отклонена судом Нового Орлеана и, возможно, ему снова придется вернуться в тюрьму. Тим не хотел, чтобы об этом кто-то узнал (я выяснил это у единственного человека, который находился в комнате, когда эту новость сообщили по телефону); Тим продолжать излучать радость, энтузиазм и оптимизм.
Арлен сказала Тиму, что мужество, которое он проявлял в течение трехлетнего заключения, должно стать для всех нас примером.
«Ты убедил нас, что можно подняться над страданием, — сказала она, — ив первые недели после смерти Люны это помогало нам больше всего».
Тим сказал: «Это и есть суть всей моей работы над изменением мозга!» Он взволнованно ее обнял. «Именно так! Ты все поняла! Положительная энергия так же реальна, как гравитация. Я это чувствую».
Через два часа после этого разговора, уже у дверей, Тима остановил один из наших гостей и задал ему последний вопрос перед уходом:
«Что вы делаете, д-р Лири, когда кто-то постоянно дает вам негативную энергию?»
Тим усмехнулся своей особенной усмешкой, которая так бесит всех его недоброжелателей. «Возвращаю ему всю положительную энергию, которая у меня есть», — ответил он. И поспешил к машине, в аэропорт, на следующую лекцию... и к Бог знает каким еще поворотам судьбы в четырнадцатый год его борьбы с правовой системой.
