Предисловие ................................................................................................... 3 10 страница

Антимоделистская позиция Брэйтвэйта — еще одно подтвер­ждение того, что стремление освободиться от модельного объяс­нения порождено желанием «освободить» теорию от всякого отношения к внешнему миру с его причинными связями, объек­тивными закономерностями, структурными особенностями и т. п. Антимоделизм, контекстуализм суть синонимы идеализма и агностицизма в теории объяснения.

Критика концепции интерпретации и объяснения Карнапа, Брэйтвэйта и др., предпринятая философами, хотя и отдавшими дань некоторым позитивистским предрассудкам, но не соглас­ными с конвенционалистской, субъективистской трактовкой науч­ного объяснения, примечательна в том отношении, что она объек­тивно и независимо от личных философских симпатий того или иного автора укрепляет материалистический взгляд на процедуру и сущность объяснения и место в этой процедуре моделей.

Так, выступая по существу против конвенционалистского агно­стического и утилитарного подхода к науке, С. Тоулмин требует от науки, чтобы она не только предсказывала, пользуясь фор­мальным аппаратом, но объясняла явления природы и давала бы такую теорию, которая помогала бы понять эти явления.⁵⁰ Мо­делям принадлежит важная роль именно как средствам такого объяснения, т. е. неформального подхода к таким сущностям, которые, как например атомы, электроны и т. п., непосредственно не даны в наблюдении. В противоположность Брэйтвэйту, объ­явившему такие сущности фикциями, он, ссылаясь на Планка и Эйнштейна, указывает, что качественные различия (в логиче­ском отношении и в свойствах) между такими объектами, как столы, стулья и автобусы, и такими, как электроны, гены, поля

⁴⁹ Там же.

⁵⁰ См.: S. Т о u I m i n. Foresight and understanding. Indiana Univ.
Press, 1961, p. 30 ff.

И разности потенциалов, ке являются основанием считать послед­ние фикциями.

«Физики имеют право настаивать на том, •— говорит Тоул-мин, — что к их моделям нельзя относиться с пренебрежением или рассматривать их как-либо иначе в качестве теоретических фикций, ибо для рассмотрения всех их в качестве фикций нужно предположить, что нет надежды развернуть любую из них очень далеко и считать, что рискованно слишком далеко следовать в направлении вопросов, которые они ставят перед нами».⁵¹ Напротив, именно в постановке новых вопросов о том, что скры­вается за явлениями, и в ответе на эти вопросы — значение модели. «Так, модель света как движущейся субстанции, является хорошей моделью не только потому, что она снабжает нас легко понятной интерпретацией чертежей геометрической оптики, — хотя это — sine qua non, — но и потому, что она выводит нас за пределы голой картины чего-то движущегося неопределенного, неважно чего, и заставляет нас размышлять о частицах света или световых волнах как о вещах, которые движутся или рас­пространяются; эти размышления принесли свои плоды».⁵²

Возражая тем, кто из факта неизбежных различий между моделью и объясняемым объектом делает агностические выводы, Тоулмин остроумно замечает, что «нельзя употреблять модель ящика, наполненного быстро движущимися биллиардными ша­рами, для объяснения поведения ящика, наполненного быстро движущимися шарами: модель может употребляться для объяс­нения вещей, которые в действительности отличны от нее».⁵³ Однако наличие в определенном отношении сходства между моделями, которые со.здают физики, химики, астрономы, и соот­ветствующими объектами изучения (свет, атомы, планетные системы) дает возможность объяснить и понять определенные черты действительности.

Попытку разработать некоторую теорию модельного объяс­нения, следуя взглядам Тоулмина, сделал Р. Арре в упомянутой выше книге «Введение в логику науки».⁵⁴ Называя взгляд Брэйтвэйта формалистическим и по существу осуждая его,⁵⁵ он выступает как сторонник «неформального взгляда» Тоулмина. Модель является объяснением и облегчает понимание потому,

⁵¹ S. Т о u I m i п. The Philosophy of science. London, 1953, p. 38.

⁵² Там же.

⁵³ Там же, стр. 165.

⁵⁴ См.: R. Н а г г ё, ук. соч., стр. 82 и ел.

^5о Арре справедливо замечает, что решение рассматривать матема­тический формализм, который является описанием модели, как саму мо­дель является «отказом от надежды использовать модель как руководя­щее начало в познании конечной реальности (ultimate reality) ... ибо только путаницей является утверждение Джинса, что основа мира — ма­тематика. Мир есть мир, и только наши модели могут быть математиче­скими» (там же, стр. 94—95).

что, будучи аналогом (или, по его терминологии, параморфом — умозрительным или же реальным), она позволяет перенести принципы, закономерности одной группы явлений на другую и, таким образом, раскрыть тонкую структуру искомой области и понять последнюю. Большое значение Арре отводит правилам как построения модели, так и перехода от модели к природе, к изучаемому объекту. Рассматривая различные способы исполь­зования модели для объяснения явлений — развертывание (dep­loyment) модели, состоящее в уточнении некоторых ее структур­ных особенностей, и развитие (development), включающее соче­тание разных моделей, дополняющих друг друга (например, волновая и корпускулярная модели в оптике), Арре подчеркивает, что эти способы не являются произвольными, а отвечают фактам и данным эксперимента, «что нет ничего произвольного в по­строении модели, описание которой выступает как объяснение».⁵⁶

Работа Арре, несмотря на ее отдельные уступки позитивизму, представляет собой несомненную ценность для развития мате­риалистической теории научного объяснения.

Против формалистических концепций понимания и объясне­ния выступил и один из видных американских философов В. Сел­ларс. Эти концепции, по его словам, дают «в высшей степени искусственную и нереалистическую картину того, что ученые действительно сделали в процессе создания теории».⁵⁷ По его мнению, гипотетико-дедуктивный метод построения научного объ­яснения затемняет тот «наиболее важный факт, что про­цесс придумывания „теоретического" объяснения наблюдаемых явлений в современной науке не выскакивает из головы в гото­вом виде»,⁵⁸ а является сложным процессом, включающим индук­цию, данные опыта. В этой связи Селларс стремится подчеркнуть тот момент, «что фундаментальные допущения теории обычно развиваются не путем построения неинтерпретированного ис­числения, которое могло бы соотноситься желаемым образом с наблюдаемыми фактами, а скорее путем построения модели, т. е. путем описания области известных нам объектов, ведущих себя известным нам образом, так, что мы можем видеть, как воз­никают явления, которые должны быть объяснены, если они со­стоят из вещей подобного рода».⁵⁹

Необходимость моделей для интерпретации теории и в про­цессе объяснения признает и Е. Хаттен, однако у него модель, как мы отмечали выше, является лишь формой перехода от ста-

⁵⁵ Там же, стр. 99.

⁵⁷ W. S е 11 а г s. Empirism and philosophy of mind. In: Minnesota stu­
dies in philosophy of science. Minneapolis, 1956, p. 312.

⁵⁸ Там же, стр. 313.

⁵⁹ Там же.

пой понятной теории к новой, еще непонятной,⁶⁰ а не способом объяснения фактической реальности.

К критике формалистического взгляда на теорию в последних своих работах о моделях присоединилась и М. Хесс. Критикуя формалистическую концепцию последователей Дюгема, отвергаю­щих необходимость обращения к каким бы то ни было моделям при построении теории, Хесс особое внимание в этой связи уде­ляет анализу таких функций модели, как интерпретация, объяс­нение и предсказание. Утверждениям формалистов о том, что в теории частично интерпретироваться могут лишь выводимые из нее следствия, совпадающие с описаниями наблюдений, но не теоретические суждения и термины, Хесс противопоставляет свою концепцию полной интерпретации посредством моделей-аналогов. При их помощи получается не частичная и косвенная, а полная и прямая интерпретация теоретических терминов и вместе с тем дается «решение так называемой проблемы значе­ния теоретических терминов».⁶¹

В качестве примера такой интерпретации она приводит интер­претацию математической теории колебаний. Предметной обла­стью, к которой относится теория, являются свет, оптические яв­ления, описываемые в суждениях наблюдения, а в качестве мо­дели (моделиг) выступают звуковые колебания, т. е. продольные колебания частиц воздушной среды. В этом случае оказывается возможным интерпретировать такие теоретические термины, как /, а, х, входящие в уравнение математической теории у = a sin 2nfx соответственно как «частота», «амплитуда» (вы­сота волны) и «расстояние, на которое сместился фронт волны». При этом модель в виде звуковых колебаний воздушной среды помогает перекинуть мост от этих понятий к таким явлениям и свойствам света, как яркость, цвет и т. п. Процедура такой ин­терпретации разъясняется следующим образом: «Посмотрим сна­чала, как можно интерпретировать параметр а теории, который уже сопоставлен в моей модели с амплитудой волны. Я полагаю, что модельг сразу же делает разумным предположение, что „ве­личина" волн соответствует „величине" света, а в случае света „величина" означает яркость. Так же как большее возмущение волны означает более громкий звук, так и большее возмущение волны означает более яркий свет, хотя это не может быть иссле­довано непосредственно, так как мы не можем „сделать большее волновое возмущение" движением тела, как мы делаем в случае звука».⁶²

⁶⁰ См.: Е. Н. Hut ten. The language of modern physics. London, 1956,
p. 84.

⁶¹ M. В. Н e s s e. Models and analogies in science, p. 24.
^м Там же, стр. 34. -

г

Если параметр а интерпретируется как «амплитуда колеба­ний» и яркость света на основании аналогии со звуком

громкость

свойства звука

яркость

свойства света

то подобным же образом интерпретируется / как «частота» и со­ответственно «цвет» на основании аналогии

высота тона свойства звука

цвет

свойства света

В целом процедура интерпретации теории и теоретических терминов в модели, а посредством модели и в самой действитель­ности резюмируется Хесс в следующей схеме:

Теория (содержащая

a, f и т. п. в качестве теорети­ческих терминов)

Интерпретация в звуковой модели₂

Интерпретация в наблюдаемых явлениях света

Громкость <-

Высота .тона <-

—> Яркость —> Цвет

Суждения наблюде­ния в геометри­ческой оптике

С5'ждения наблюдения

над звуковыми

явлениями

Суждения наблюдения над световыми явле­ниями, разложение на цвета и т. д.

Здесь большая вертикальная стрелка обозначает направление дедукции, двусторонние стрелки — наблюдаемые отношения ана­логии, малые вертикальные стрелки — описание наблюдаемых явлений.

Эта схема показывает, что посредством моделей (точнее, не­которой иерархии моделей, так как теория звука тоже интерпре­тируется посредством волновой модели, взятой из области волн на поверхности воды, и т. д.) можно содержательно интерпрети­ровать не только следствия, выводимые из теории, но и ее исход­ные понятия и утверждения, которые относятся к непосредст­венно наблюдаемым явлениям и вместе с тем раскрывают их сущность, т. е. не фиксируют отдельные факты и явления, а опи­сывают общие связи и закономерные отношения, существующие в этих явлениях.

Этот краткий обзор дискуссии о природе объяснения показы­вает, что преодоление формалистических концепций, связанных с конвенционализмом, агностицизмом и вообще с идеалистиче­ским отрывом теории от объективной реальности, идет по пути признания весьма существенной роли моделей как средств ин-

рщретации теории, перебрасывающих мост от нее к реальным объектам в действительности, и как орудия объяснения наблю­даемых явлений, данных и фактов, полученных эксперимен­тально.

Ценность дискуссии о модельной интерпретации состояла _в том, что сторонники модельного объяснения показали значе­ние моделей не только в аксиоматическом (гипотетико-дедуктив-ном) методе, но и в процессе построения теории, исходящем из изучения фактов, результатов экспериментов над физической реальностью.

Сказанное выше можно резюмировать следующим образом.7 Модель является средством интерпретации теории и средством интерпретации и объяснения явлений действительности (в том числе наблюдаемых фактов, экспериментальных данных). Интер­претация теории путем указания на ту предметную область, где выполняются положения теории, и интерпретация явлений путем построения модели суть противоположные, но вместе с тем свя­занные друг с другом направления процесса познания. Модель представляет собой один из моментов познавательного процесса, в которых обнаруживается связь указанных противоположных на­правлений. Она является узловым пунктом, в котором последние, так сказать, пересекаются или встречаются друг с другом благо­даря тому, что она представляет собой некоторую идеализиро­ванную структуру, в которой выполняется теория, сохраняющая черты сходства с действительностью, и вместе с тем гомоморфную действительности, но связанную определенным образом с тео­рией.

В одном из этих направлений — идущем от действительности и наблюдаемых фактов к теории — модель является составной частью рождающейся из экспериментов гипотезы, дает интерпре­тацию наблюдаемых фактов и явлений, позволяет объяснить их при помощи имеющихся теоретических положений, разработан­ных применительно к той области, откуда берется модель. В дру­гом из этих направлений — идущем от формальных теорий к их объективному содержанию — построение модели служит содер­жательной интерпретацией теории, что дает возможность благо­даря переходу с одного уровня интерпретации на другой указать в конце концов на ту предметную область теории, которая яв­ляется уже областью реального мира.

Раскрытие этой роли модели как узлового пункта двух про­тивоположных направлений познавательного процесса позволяет осветить еще одну сторону диалектики познания.

Глава 7

МОДЕЛЬ И МЫСЛЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

И

х± следование познавательной роли научных моделей различ­ного рода выявляет среди многочисленных функций, выпол­няемых ими в процессе познания, и такую функцию, которая принадлежит только мысленным моделям — служить орудием мысленного эксперимента. Анализ этой функции мысленных мо­делей наталкивается на дополнительную трудность, состоящую в неизученности с гносеологической точки зрения той формы по­знавательной деятельности, которая в научной литературе име­нуется умственным или мысленным экспериментом (Gedanken-experiment.

Иногда пользуются терминами: идеализированный, или во­ображаемый, эксперимент, выделяя тот или иной аспект подобного рода «экспериментов»). Невнимание некоторых наших философов к проблеме мысленного эксперимента, по-видимому, было резуль­татом существовавшего кое у кого явного или скрытого предубеж­дения против этого метода, как приема, используемого, по мне­нию некоторых авторов, буржуазными учеными «для самых раз­нообразных идеалистических концептуалистических спекуляций в науке».¹

Между тем история науки дает множество примеров успеш­ного применения мысленных экспериментов, основанных на по­строении моделей и оперировании с ними в процессе формиро­вания теоретических идей. Нам представляется поэтому важным и необходимым проанализировать вышеуказанную функцию мысленных моделей и начать наш анализ с выяснения природы мысленного эксперимента и его гносеологического статуса.

¹ П. Е. С и в о к о н ь. О происхождении и философском значении естественнонаучного эксперимента. Изд. МГУ, 1962, стр. 92.

Природа мысленного эксперимента

В философской и психологической литературе нет единооб­разного понимания ни сущности, ни познавательного значения мысленного эксперимента. Нет полной ясности и определенности в самом понятии мысленного эксперимента. Психологи склонны отождествить мысленный эксперимент с так называемым на­глядным мышлением, которое является своеобразным синтезом абстрактного логического мышления с представлениями о какой-либо наглядной ситуации. Так, например, утверждается, что мысленный эксперимент — это «проверка предположений „в уме", мысленное представление того, что будет происходить в разных условиях с тем или иным явлением. Такой эксперимент исполь­зуется в разных видах деятельности»,² например в техническом конструировании или в шахматной игре.

Подобное понимание мысленного эксперимента не может нас удовлетворить, во-первых, потому, что оно слишком широко и не охватывает его специфики в отличие от других форм так на­зываемого «наглядного» мышления, и, во-вторых, потому, что в нем больше обращается внимание на его психологическую сторону как явления сознания (что, конечно, естественно для психологи­ческого подхода), чем на логическую сторону и его гносеологиче­скую сущность как метода познания. Этой же особенностью отли­чается и определение мысленного эксперимента А. П. Черновым как особого вида мысленных действий, заключающегося в том, что человек в уме оперирует пространственными образами, мысленно ставит тот или иной объект в различные положения и мысленно подбирает такие «экспериментальные ситуации, в которых, как в обычном опыте, должны проявляться наиболее важные или почему-либо интересные особенности данного предмета или явле­ния».³ Хотя в работе А. П. Чернова дается более глубокий анализ мысленного эксперимента и делается заслуживающая внимания попытка проникнуть в его структуру, однако и здесь дело ограни­чивается традиционной для психологов трактовкой мысленного эксперимента как своеобразного «мышления образами» (в част­ности, пространственными). Разумеется, умственный эксперимент характеризуется отмеченными чертами, но они не выражают пол­ностью его специфику как метода познания, как своеобразного приема теоретического мышления.

Если психологи обращают внимание в основном на психологи­ческие аспекты мысленного эксперимента, то в трудах философов, логиков, математиков отмечаются его методологические особен­ности, но не всегда удачно. Так, например, О. Зих видит особен-

² А. А. Смирнов, А. И. Леонтьев, С. Л. Рубинштейн,
Б. М. Т е п л о в. Психология. М., 1962, стр. 173.

³ А. П. Чернов. К вопросу об умственном экспериментировании.
Ъ'ч. зап., Горьковск. пед. инст. иностр. языков, 1961, вып. 17, стр. 123.

14 в. А. Штофф

Глава 7

МОДЕЛЬ И МЫСЛЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

¥l следование познавательной роли научных моделей различ­ного рода выявляет среди многочисленных функций, выпол­няемых ими в процессе познания, и такую функцию, которая принадлежит только мысленным моделям — служить орудием мысленного эксперимента. Анализ этой функции мысленных мо­делей наталкивается на дополнительную трудность, состоящую в неизученности с гносеологической точки зрения той формы по­знавательной деятельности, которая в научной литературе име­нуется умственным или мысленным экспериментом (Gedanken-experiment.

Иногда пользуются терминами: идеализированный, или во­ображаемый, эксперимент, выделяя тот или иной аспект подобного рода «экспериментов»). Невнимание некоторых наших философов к проблеме мысленного эксперимента, по-видимому, было резуль­татом существовавшего кое у кого явного или скрытого предубеж­дения против этого метода, как приема, используемого, по мне­нию некоторых авторов, буржуазными учеными «для самых раз­нообразных идеалистических концептуалистических спекуляций в науке».¹

Между тем история науки дает множество примеров успеш­ного применения мысленных экспериментов, основанных на по­строении моделей и оперировании с ними в процессе формиро­вания теоретических идей. Нам представляется поэтому важным и необходимым проанализировать вышеуказанную функцию мысленных моделей и начать наш анализ с выяснения природы мысленного эксперимента и его гносеологического статуса.

¹ П. Е. С и в о к о н ь. О происхождении и философском значении естественнонаучного эксперимента. Изд. МГУ, 1962, стр. 92.

Природа мысленного эксперимента

В философской и психологической литературе нет единооб­разного понимания ни сущности, ни познавательного значения мысленного эксперимента. Нет полной ясности и определенности в самом понятии мысленного эксперимента. Психологи склонны отождествить мысленный эксперимент с так называемым на­глядным мышлением, которое является своеобразным синтезом абстрактного логического мышления с представлениями о какой-либо наглядной ситуации. Так, например, утверждается, что мысленный эксперимент — это «проверка предположений „в уме", мысленное представление того, что будет происходить в разных условиях с тем или иным явлением. Такой эксперимент исполь­зуется в разных видах деятельности»,² например в техническом конструировании или в шахматной игре.

Подобное понимание мысленного эксперимента не может нас удовлетворить, во-первых, потому, что оно слишком широко и не охватывает его специфики в отличие от других форм так на­зываемого «наглядного» мышления, и, во-вторых, потому, что в нем больше обращается внимание на его психологическую сторону как явления сознания (что, конечно, естественно для психологи­ческого подхода), чем на логическую сторону и его гносеологиче­скую сущность как метода познания. Этой же особенностью отли­чается и определение мысленного эксперимента А. П. Черновым как особого вида мысленных действий, заключающегося в том, что человек в уме оперирует пространственными образами, мысленно ставит тот или иной объект в различные положения и мысленно подбирает такие «экспериментальные ситуации, в которых, как в обычном опыте, должны проявляться наиболее важные или почему-либо интересные особенности данного предмета или явле­ния».³ Хотя в работе А. П. Чернова дается более глубокий анализ мысленного эксперимента и делается заслуживающая внимания попытка проникнуть в его структуру, однако и здесь дело ограни­чивается традиционной для психологов трактовкой мысленного эксперимента как своеобразного «мышления образами» (в част­ности, пространственными). Разумеется, умственный эксперимент характеризуется отмеченными чертами, но они не выражают пол­ностью его специфику как метода познания, как своеобразного приема теоретического мышления.

Если психологи обращают внимание в основном на психологи­ческие аспекты мысленного эксперимента, то в трудах философов, логиков, математиков отмечаются его методологические особен­ности, но не всегда удачно. Так, например, О. Зих видит особен-

² А. А. Смирнов, А. И. Леонтьев, С. Л. Рубинштейн,
В. М. Т е п л о в. Психология. М., 1962, стр. 173.

³ А. П. Чернов. К вопросу об умственном экспериментировании.
Уч. зап., Горьковск. пед. инст. иностр. языков, 1961, вып. 17, стр. 123.

14 В. А. Штофф 209

ность мысленного эксперимента в том, что естествоиспытатель может продумать его, прежде чем приступит к его исполнению.⁴ Д. П. Горский называет мысленным экспериментом метод, позво­ляющий прибегнуть к отвлечениям, в результате которых со­здается идеализированный объект (абстракция идеализации).⁵ А В. Н. Молодший определяет идеализированный эксперимент как «оперирование математическими знаками», позволяющее в чистом виде описать «то, что реализовано или может быть (при­ближенно или точно) реализовано в действительности».⁶

Подобные определения также являются односторонними, и хотя они отражают те или иные особенности мысленного экспе­римента, но рассматриваться как его определения не могут в силу указанной односторонности. Действительно, определение О. Зиха не годится потому, что продумывание эксперимента перед его осуществлением — это обычная процедура, характеризующая про­ведение всякого эксперимента в отличие от случайного наблюде­ния, и ни в коей мере не выражает специфики мысленного экспе­римента. Сведение же мысленного эксперимента к методу построе­ния идеализированного объекта сужает это понятие, исключая из него процессы оперирования с подобными объектами, а также вся­кие элементы наглядности. Определение В. Н. Молодшего на­столько широко, что оно может быть применено к любым мыслен­ным операциям, ничего общего не имеющим с мысленным экспе­риментом.

Несмотря на недостаточность приведенных выше определений, все они верно схватывают одну особенность мысленного экспери­мента, а именно, что он является одной из форм теоретической, вернее, мысленной или умственной деятельности познающего субъекта. Однако в чем состоит подлинная специфика этой формы умственной деятельности и на каком основании ее можно называть экспериментом, эти определения не выясняют.

По-видимому, это основание заключается не только в том, что мысленный эксперимент есть проявление творческой актив­ности познающего субъекта в отличие от его до некоторой степени пассивной роли в процессе простого наблюдения или созерцания (ибо активны и процесс логического мышления, построение тео­рии и т. д.). Основание для того, чтобы считать этот вид умствен­ной деятельности экспериментом, заключается в том, что струк­тура мысленного эксперимента есть как бы воспроизведение «в уме», в воображении структуры эксперимента реального.

⁴ См.: О. 3 и х. Логические и методологические аспекты эксперимента.
Сб. «Мировоззренческие и методологические проблемы научной абстрак­
ции», ИЛ, М., 1960, стр. 329—360.

⁵ См.: Д. П. Горский. Вопросы абстракции и образование понятий.
М., 1961, стр. 34.

⁶ В. Н. Молодший. Очерки по вопросам обоснования математики.
М., 1948, стр. 100.

Имеется, следовательно, известная аналогия между реальным и мысленным экспериментами; как и всякая аналогия, она предпо­лагает не только сходство структур, но и различия между ними в ДРУ^ГОМ отношении.

А. К. Бенджамин в своей работе о логической структуре науки совершенно справедливо указывает на наличие этой аналогии, хотя он в качестве представителя «критического позитивизма» и не выясняет гносеологических различий между этими двумя ти­пами эксперимента. «Мы не только можем создавать образы бо­лее или менее произвольно, мы их можем также видоизменять и за­тем выяснять, какие изменения могут вытекать в качестве резуль­тата тех или других особенностей. Мы можем осуществлять вооб­ражаемый эксперимент, вводя превращения в образы и затем от­мечая, какое дальнейшее содержание может получить образ с точки зрения этих изменений. Эта процедура во многом анало­гична физическому эксперименту; образы поддаются манипуля­циям так же, как и физические объекты».⁷

Образы, о которых говорит Бенджамин, это не просто чувст­венные образы-представления, выделяемые психологами, и не от­влеченные понятия, которыми оперирует понятийное мышле­ние, — это мысленные модели. Построение мысленной модели яв­ляется необходимой, но не единственной операцией, входящей в структуру мысленного эксперимента.

Говоря о том, что построение модели является частью мыслен­ного эксперимента, мы тем самым продолжаем аналогию с экспе­риментом реальным. Последний ведь начинается в своей практи­ческой стадии с построения определенной экспериментальной уста­новки и подготовки объекта, а модельный эксперимент — с построения вещественной, материальной модели. Нечто подобное имеется и в мысленном эксперименте, когда создается идеализиро­ванная модель, с той только разницей, что этот процесс, как и весь «эксперимент» в целом, есть процесс мысленный.

Включение мысленной операции построения идеализированной модели объекта, над которой затем производится воображаемое экспериментирование, не является просто данью поверхностной аналогии, а определяется тем обстоятельством, что такая модель должна замещать объект, отражая его особенности, существенные для экспериментирования. Поэтому важно всегда отдавать себе отчет, по каким правилам построена модель, в какой форме в ней реализуется отражение, какие стороны объекта в ней отражены.