Принцип законности является общеправовым принципом. Основные положения данного принципа закреплены в ч. 2 ст. 15 Конституции: «Органы государственной власти, органы местного самоуправления, должностные лица, граждане и их объединения обязаны соблюдать Конституцию Российской Федерации и законы».
Дополняя и развивая общеправовой принцип применительно к уголовному судопроизводству, законодатель в статье 7 УПК РФ изменил и конкретизировал его название — «законность при производстве по уголовному делу».
Регламентация принципа законности в уголовном судопроизводстве включает следующие положения: 1. Суд, прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель не вправе применять федеральный закон, противоречащий УПК РФ; 2. Суд, установив в ходе производства по уголовному делу несоответствие федерального закона или иного нормативного правового акта УПК РФ, принимает решение в соответствии с УПК РФ; 3. Нарушение норм УПК РФ судом, прокурором, следователем, органом дознания или дознавателем в ходе уголовного судопроизводства влечет за собой признание недопустимыми полученных таким путем доказательств; 4. Определения суда, постановления судьи, прокурора, следователя, дознавателя должны быть законными, обоснованными и мотивированными.
Положение ч. 1 ст. 7 УПК РФ о том, что «суд, прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель не вправе применять федеральный закон, противоречащий УПК РФ», детализируется содержанием ч. 2 ст. 7 УПК РФ, которая возлагает на суд обязанность установив в ходе производства по уголовному делу несоответствие федерального закона или иного нормативного правового акта УПК РФ, принять решение в соответствии с УПК РФ. По сути, в этой норме закреплено правило разрешения коллизий между УПК и другими федеральными законами Российской Федерации.
При этом следует учитывать, что в соответствии с Постановлением от 29 июня 2004 г. № 13-П, по делу о проверке конституционности отдельных положений ст. 7, 15, 107, 234 и 450 УПК РФ в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы РФ Конституционный Суд РФ признал, что федеральный законодатель, кодифицируя нормы, регулирующие производство по уголовным делам, вправе – в целях реализации конституционных принципов правового государства, равенства и единого режима законности, обеспечения государственной защиты прав и свобод человека и гражданина в сфере уголовной юстиции – установить приоритет УПК РФ перед иными федеральными законами в регулировании уголовно-процессуальных отношений. При этом Конституционный Суд РФ подчеркнул, что в случае коллизии законов приоритет УПК РФ действует лишь при условии, что речь идет о правовом регулировании уголовно-процессуальных отношений, поскольку в соответствии со статьей 71 (пункт «о») Конституции РФ во взаимосвязи с ее статьями 10, 49, 50, 76 (часть 1) и 118 (часть 2) уголовное судопроизводство представляет собой самостоятельную сферу правового регулирования, а юридической формой уголовно-процессуальных отношений является уголовно-процессуальное законодательство как отдельная отрасль в системе законодательства Российской Федерации, и установление новых норм, регулирующих уголовно-процессуальные отношения, по общему правилу, должно быть согласовано с УПК РФ.
Из сформулированной Конституционным Судом РФ в названном Постановлении правовой позиции следует, что приоритет УПК РФ перед другими федеральными законами не является безусловным: он может быть ограничен как установленной Конституцией РФ (статья 76, часть 3) иерархией федеральных конституционных законов и обычных федеральных законов (к их числу относится и УПК РФ), так и правилами о том, что в случае коллизии между различными законами равной юридической силы приоритетными признаются последующий закон и закон, который специально предназначен для регулирования соответствующих отношений.
В связи с этим уникальным стало решение принятое Конституционным Судом РФ в определении от 8 ноября 2005 г. № 439-О по жалобе граждан С.В. Бородина, В.Н. Буробина, А.В. Быковского и других на нарушение их конституционных прав статьями 7, 29, 182 и 183 УПК РФ
Предметом жалобы стало проведение следователем прокуратуры Западного административного округа города Москвы 29 декабря 2004 года обыска в порядке статьи 182 УПК РФ на рабочих местах адвокатов в помещении адвокатского бюро «Адвокатская фирма «Юстина», в ходе которого был изъят ряд документов.
Считая, что обыск в служебном помещении, используемом для адвокатской деятельности, в силу пункта 3 статьи 8 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» мог быть произведен только на основании судебного решения, адвокаты обжаловали постановление следователя в Дорогомиловский районный суд города Москвы, затем в судебную коллегию по уголовным делам Московского городского суда которая отменила постановление суда первой инстанции в связи с ненадлежаще проведенной проверкой приведенных в жалобе доводов о необходимости применения пункта 3 статьи 8 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации», и направила материал на новое рассмотрение в тот же суд в ином составе судей. При новом рассмотрении дела Дорогомиловский районный суд города Москвы, сославшись на то, что следственные действия производились в связи с уголовным делом, возбужденным не в отношении адвокатов, вторично оставил жалобу без удовлетворения.
В своей жалобе в Конституционный Суд РФ адвокаты столичной юридической фирмы оспаривали конституционность следующих положений УПК РФ: статью 7, согласно которой суд, прокурор, органы предварительного расследования не вправе применять федеральный закон, противоречащий Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации (часть первая); установив несоответствие федерального закона данному Кодексу, они обязаны принять решение в соответствии с Кодексом (часть вторая); статью 29, определяющую полномочия суда; статьи 182 и 183, устанавливающие основания и порядок производства обыска и выемки.
По мнению заявителей, названные статьи как не предусматривающие обязательное получение решения суда для производства обыска и выемки в помещениях, используемых для адвокатской деятельности, исключают возможность применения в таких случаях пункта 3 статьи 8 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации», ограничивают возможность соблюдения адвокатской тайны и тем самым влекут ущемление гарантированных Конституцией Российской Федерации права на неприкосновенность частной жизни (статья 23, часть 1), права адвоката на занятие избранной деятельностью (статья 37, часть 1) и права каждого на получение квалифицированной юридической помощи (статья 48, часть 1).
В своем решении Конституционный Суд РФ отметил, что о безусловном приоритете норм уголовно-процессуального законодательства не может идти речь и в случаях, когда в иных (помимо УПК РФ, закрепляющего общие правила уголовного судопроизводства) законодательных актах устанавливаются дополнительные гарантии прав и законных интересов отдельных категорий лиц, обусловленные в том числе, их особым правовым статусом. В силу статьи 18 Конституции Российской Федерации, согласно которой права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими и определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием, разрешение в процессе правоприменения коллизий между различными правовыми актами должно осуществляться исходя из того, какой из этих актов предусматривает больший объем прав и свобод граждан и устанавливает более широкие их гарантии.
Таким образом, статья 7 УПК Российской Федерации по своему конституционно-правовому смыслу не исключает применение в ходе производства процессуальных действий норм иных - помимо УПК РФ - законов, если этими нормами закрепляются гарантии прав и свобод участников соответствующих процессуальных действий, а потому не может расцениваться как нарушающая конституционные права заявителей.
Исходя из изложенного Конституционный Суд определил, что положения статей 7, 29 и 182 УПК Российской Федерации в их конституционно-правовом истолковании, вытекающем из сохраняющих свою силу решений Конституционного Суда Российской Федерации, и в системном единстве с положениями пункта 3 статьи 8 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» не предполагают возможность производства обыска в служебном помещении адвоката или адвокатского образования без принятия об этом специального судебного решения.
Целесообразно также обратить внимание на ряд других проблем, возникающих при применении ч. 1 и ч. 2 ст. 7 УПК РФ:
Так в положениях ч. 1 и ч. 2 ст. 7 УПК РФ не названа Конституция РФ как акт, которому должны соответствовать наряду с УПК РФ законы, подлежащие применению при осуществлении уголовного судопроизводства. С учетом особенностей российской правовой культуры и правосознания отсутствие в законе указания на Конституцию РФ как на источник уголовного судопроизводства минимизирует ее воздействие на общественные отношения в сфере уголовного судопроизводства.
Также имеет место несоответствие между нормами ч. 1 и ч. 2 ст. 7 УПК РФ по объему возлагаемого запрета на неприменение акта, не соответствующего УПК РФ. Так, в ч. 1 ст. 7 УПК РФ содержится запрет для правоприменителя (суда, прокурора, следователя, органа дознания и дознавателя) на применение федерального закона, противоречащего УПК РФ, а в ч. 2 этой же статьи для суда этот запрет распространяется не только на федеральные законы, но и на иные нормативные правовые акты. Это позволяет прийти к выводу, что другие, нежели суд, правоприменители могут использовать акты, противоречащие УПК РФ, если они не относятся к федеральным законам. Поэтому данная формулировка, как мы полагаем, некорректная по существу как-бы допускает возможность применения актов, противоречащих, и Конституции и УПК РФ.
Кроме того, в УПК РФ лишь поверхностно регламентируется механизм реализации положений о доминировании норм УПК РФ для суда (ст. 1 и 7 УПК РФ). Указания на то, что суд, установив несоответствие нормативно-правового акта УПК РФ, должен принимать решение в соответствии с ним (ч. 2 ст. 7 УПК РФ), явно недостаточно. Скорее всего, как элемент механизма реализации предписаний ч. 1 и ч. 2 ст. 7 УПК РФ можно рассматривать приостановление производства по уголовному делу в случае направления судом запроса в Конституционный Суд Российской Федерации или принятия Конституционным Судом Российской Федерации к рассмотрению жалобы о соответствии закона, примененного или подлежащего применению в данном уголовном деле, Конституции Российской Федерации (п. 3 ч. 1 ст. 238 УПК РФ). Однако эти нормы носят специальный характер и могут быть реализованы только в стадии подготовки к судебному заседанию на этапе предварительного слушания.
Остается открытым вопрос и о том, какими должны быть действия суда в случае обнаружения несоответствия УПК РФ иных, кроме законов, нормативно-правовых актов, которые подлежат применению при рассмотрении конкретного уголовного дела. Должен ли суд проигнорировать их и принять решение на основании УПК РФ, или же он может признавать их недействующими полностью или в части?
Первый вариант недопустим, поскольку противоречит требованиям законности, обоснованности и мотивированности процессуальных решений. Второе также невозможно, поскольку признание нормативных правовых актов недействующими полностью или в части осуществляется только в порядке гражданского судопроизводства, которое может быть инициировано гражданином, организацией или прокурором (ст. 245 ГПК РФ).
Еще одной проблемой является запрет применять федеральный закон, не соответствующий УПК РФ, который адресован только судье (ч. 2 ст. 7 УПК), а не лицам, указанным в ч. 1 ст. 7 УПК РФ. Закон только констатирует, что данные должностные лица не вправе применять федеральный закон, противоречащий УПК РФ. А каковы должны быть их действия, если иных, нежели противоречащих УПК РФ и регламентирующих конкретное правоотношение, актов вообще нет?
Упорядочение регламентации в этой части имеет крайне важное практическое значение, поскольку нарушение запрета на применение федерального закона, противоречащего УПК РФ, содержащегося в нормах ч. 1 и 2 ст. 7 УПК РФ, влечет признание доказательств недопустимыми.
Теперь перейдем к рассмотрению третьего положения ст. 7 УПК РФ, согласно которому нарушение норм УПК РФ судом, прокурором, следователем, органом дознания или дознавателем в ходе уголовного судопроизводства влечет за собой признание недопустимыми полученных таким путем доказательств.
В связи с этим необходимо отметить несколько дефектов ч. 3 ст. 7 УПК РФ:
Во-первых, рассматривая данное положение как элемент принципа законности, следует отметить:
1. Нарушение закона, помимо признания доказательств недопустимыми, может привести, например, к отмене или изменению принятого процессуального решения.
2. Правило ч. 3 ст. 7 УПК РФ является ухудшенным аналогом конституционного предписания. Это выражается в том, что в УПК РФ не в полном объеме воспроизводится содержание формулировки ч. 2 ст. 50 Конституции РФ о недопустимости использования «доказательств, полученных с нарушением закона».
В Конституции РФ термин «федеральный закон» применяется для обозначения всех законов, принимаемых федеральным законодателем – как федеральных, так и федеральных конституционных законов, т.е. под понятие «федеральный закон» подпадают не только УПК РФ, но и другие акты равной юридической силы, которые регламентируют или могут регламентировать вопросы, связанные с получением доказательств.
К ним, по моему мнению, относятся, федеральные законы «Об оперативно-розыскной деятельности», «Об адвокатской деятельности и адвокатуре», «О статусе судей в Российской Федерации» и ряд других законодательных актов. Следовательно, указание в анализируемой норме только на УПК РФ как на акт, положения которого должны соблюдаться при производстве по уголовному делу, не согласуется с базисной конституционной нормой. Кроме этого, необходимо было бы добавить и требование о соблюдении предписаний Конституции РФ, которая проигнорирована в нормах ст. 7 УПК РФ.
Во-вторых, рассматривая данное положение как элемент института доказательств, необходимо обратить внимание на следующее:
В УПК наряду с приведенной условной, т.е. предполагающей процедуру признания (или не признания) доказательства недопустимым («влечь», ч. 3 ст. 7 УПК РФ), имеется и безусловная формулировка. Она абсолютизирует последствия нарушения закона - «доказательства, полученные с нарушением требований УПК РФ, являются недопустимыми. В первом случае в отличие от второго термин «влечет» подразумевает за собой активную деятельность по установлению последствий, то есть предполагает закрепление в УПК РФ процедуры признания доказательств недопустимыми. Указанная коллизия усугубляется тем, что в УПК РФ процедура признания доказательств недопустимыми в досудебном производстве практически ничем не регламентирована.
При этом в досудебном производстве, исходя из смысла ч. 3 ст. 88 УПК РФ, признание доказательств недопустимыми возможно как по инициативе прокурора, следователя, дознавателя, так и на основании ходатайства подозреваемого, обвиняемого. Неясно, почему в числе лиц, наделенных правом заявлять такое ходатайство, не перечислены защитник, а также потерпевший, гражданский истец и гражданский ответчик, имеющие правовой интерес в деле, и их представители.
Кроме этого, остается открытым вопрос о форме такой процедуры. По нашему мнению, в зависимости от инициирующего субъекта, их должно быть две, хотя ни одна из них в УПК не прописана, поэтому они могут быть реализованы лишь с применением аналогии закона.
Если о признании доказательства недопустимым заявляет подозреваемый или обвиняемый, то, вероятно, представитель стороны обвинения, которому адресовано ходатайство, должен действовать в соответствии со ст. 122 УПК РФ, регламентирующей разрешение ходатайства. Такое решение может быть обжаловано либо прокурору, либо в суд в порядке ст.ст. 123-125 УПК РФ.
Прокурором, следователем, дознавателем по своей инициативе постановление об исключении доказательства может выноситься в соответствии с приложением 26 к ст. 477 УПК РФ, в котором дана форма постановления об исключении доказательства, выносимого судьей. В таком случае мы в очередной раз сталкиваемся с необходимостью действовать по аналогии. Что касается возможности исключения доказательств судом из процесса доказывания на судебных стадиях, то, вероятно, следует применять по аналогии правила ст. 235 УПК РФ.
Образно выражаясь, стороне обвинения предоставлено право признаться в совершении правонарушения. Думается, в качестве таких субъектов могут быть определены только прокурор. Таким образом, конструкция ч. 3 ст. 7 УПК в части изложения последствий несоблюдения закона представляется не совсем удачной по нескольким аспектам:
Во-первых, происходит низведение ответственности за нарушение УПК РФ лишь к правилам о недопустимости доказательств.
Во- вторых, данная формулировка в ухудшенном варианте воспроизводит ч. 2 ст. 50 Конституции РФ.
В-третьих, статьи 7, 75, 88, 235, 476 УПК РФ, касающиеся недопустимости доказательств, не согласуются друг с другом, и в законе лишь в общих чертах прописана процедура признания доказательств недопустимыми, которая в значительной своей части регулируется аналогией.
В-четвертых, признание или непризнание доказательства недопустимым зависит от ничем не корректируемого усмотрения правоприменителя.
Принцип законности не имеет общей формулировки идеи, обозначенной в названии, и содержит лишь некий набор относительно частных положений, в той или иной мере подпадающих под название, но далеко не исчерпывающих заключенную в нем идею.
В частности, отсутствует такая характеристика принципа законности, как правильное применение законов и иных нормативных актов. Этот ее аспект прямо и вполне обоснованно указан в Арбитражном процессуальном кодексе РФ (ст. 6). Объективность, всесторонность и полноту исследования обстоятельств дела, учитывая значимость данного требования и его связь с задачами расследования и судопроизводства, следовало бы отразить в самостоятельной статье УПК РФ, как, кстати, это было в УПК РСФСР (ст. 20), а не попутно и вскользь при регламентации частных вопросов предварительного расследования (ч. 4 ст. 152, ч. 2 ст. 154 УПК РФ).
