Из доклада "Испепеленный", прочитанного на торжественном заседании Общества любителей российской словесности 27 апреля 1909 г. -------------------------------------------------------------------------- Оригинал находится здесь: http://gogol.lit-info.ru/gogol/bio/giperbola-i-fantastika.htm.-------------------------------------------------------------------------- ПРЕДИСЛОВИЕ К I ИЗДАНИЮ Чтение моего доклада на торжественном заседании Общества любителейроссийской словесности в Москве 27 апреля вызвало, как известно, резкиепротесты части слушателей. В те самые дни, когда целый ряд ораторов в целомряде речей напоминал о том, как в свое время была освистана "Женитьба", -свистки не показались мне достаточно веским аргументом. На другой деньгазеты, отнесшиеся ко мне (к моему удивлению) более снисходительно, чембольшая публика, настаивали на том, что моя речь, хотя и была"оригинальной", была неуместной в дни юбилея. Не могу согласиться и с такиммнением. Полагаю, что истинное чествование великого поэта состоит именно визучении его произведений и во всесторонней оценке его личности. Этому помере сил я и способствовал в своем докладе и не видел надобности помнитьпрежде всего другого - завет Пушкина: Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман. Впрочем, свою "истину" (насколько я прав в своей оценке Гоголя,судить, конечно, не мне) я ни в каком случае не могу признать "низкой".Утверждать, что Гоголь был фантаст, что, несмотря на все свои порывания кточному воспроизведению действительности, он всегда оставался мечтателем,что и в жизни он увлекался иллюзиями, - не значит унижать Гоголя.Опровергая школьное мнение, будто Гоголь был последовательный реалист, я нетень бросал на Гоголя, но только пытался осветить его образ с иной стороны. Мысль, суждение, слово - должны быть свободны. Кажется, это довольностарое требование. От желания мешать говорить оратору свистом и стуком -недалек шаг до оправдания всякого рода цензур. Пусть каждый оцениваетписателя согласно с доводами своего рассудка: требовать, чтобы все в своихоценках следовали раз выработанному шаблону, - значит остановить всякоедвижение научной мысли. Разумеется, я не пошел бы читать на юбилее Гоголя,если бы не ценил и не любил Гоголя как писателя. Тогда я выбрал бы другоевремя для того, чтобы высказать свои взгляды. Но не понимаю, почему я недолжен был читать в дни юбилея, потому только, что смотрю на Гоголянесколько иначе, чем другие? Бесспорно, моя речь не была сплошным панегириком, мне приходилосьуказывать и на слабые стороны Гоголя. Но разве возможна правдивая оценкачеловека и писателя, если закрывать глаза на его слабые стороны? Невольновспоминаются бессмертные слова городничего: "Оно, конечно, АлександрМакедонский герой, но зачем же стулья ломать?". Гоголь - великий писатель,но почему же благоговеть, хотя бы и на юбилее, перед каждой его строкой,перед каждым его шагом? Я по крайней мере не испытываю такой потребности"лежать то пред тем, то пред этим на брюхе". Думаю и убежден, что и овеликих писателях должно говорить языком свободным, а не рабьим. Мне остается добавить, что, согласно с самым характером речи,произносимой устно, я мог дать только эскиз, только общий очерк своегопонимания Гоголя. Вместо обстоятельного доказательства своих положений ямог лишь иллюстрировать их отдельными примерами. Печатаю я свою речь безовсяких изменений, так, как я ее произносил; восстановлено только нескольконезначительных мест и второстепенных цитат, опущенных в чтенииисключительно вследствие того, что заседание 27 апреля затянулось долее,нежели то ожидалось. Май 1909 ИСПЕПЕЛЕННЫЙ К характеристике Гоголя IЕсли бы мы пожелали определить основную черту души Гоголя, ту facultemaitresse [1], которая господствует и в его творчестве, и в его жизни, - мыдолжны были бы назвать стремление к преувеличению, к гиперболе. Послекритических работ В.Розанова и Д.Мережковского[2] невозможно более смотретьна Гоголя как на последовательного реалиста, в произведениях которогонеобыкновенно верно и точно отражена русская действительность его времени.Напротив того, Гоголь, хотя и порывался быть добросовестным бытописателемокружавшей его жизни, всегда в своем творчестве оставался мечтателем,фантастом и, в сущности, воплощал в своих произведениях только идеальныймир своих видений. Как фантастические повести Гоголя, так и егореалистические поэмы - равно создания мечтателя, уединенного в своемвоображении, отделенного ото всего мира непреодолимой стеной своей грезы. К каким бы страницам Гоголя ни обратились мы - славословит ли онродную Украйну, высмеивает ли пошлость современной жизни, хочет лиужаснуть, испугать пересказом страшных народных преданий или очароватьобразом красоты, пытается ли учить, наставлять, пророчествовать, - вездевидим мы крайнюю напряженность тона, преувеличения в образах,неправдоподобие изображаемых событий, исступленную неумеренностьтребований. Для Гоголя нет ничего среднего, обыкновенного, - он знаеттолько безмерное и бесконечное. Если он рисует картину природы, то не можетне утверждать, что перед нами что-то исключительное, божественное; есликрасавицу, - то непременно небывалую; если мужество, - то неслыханное,превосходящее все примеры; если чудовище, - то самое чудовищное изо всех,рождавшихся в воображении человека; если ничтожество и пошлость,- токрайние, предельные, не имеющие себе подобных. Серенькая русская жизнь 30-хгодов обратилась под пером Гоголя в такой апофеоз пошлости, равногокоторому не может представить миру ни одна эпоха всемирной истории. У Эдгара По есть рассказ о том, как два матроса проникли в опустелыйгород, постигнутый чумой[3]. Там, войдя в один дом, увидели они чудовищноеобщество, пировавшее за столом. Особенность участников попойки состояла втом, что у каждого была до чрезмерности развита одна какая-нибудь частьлица. У одного был непомерной величины лоб, подымавшийся над головой, каккорона; у другого - невероятно огромный рот, шедший от уха до уха иоткрывавшийся, как страшная пропасть; у третьего - несообразно длинный нос,толстый, дряблый, спадавший, как хобот, ниже подбородка; у четвертого -безобразно отвисшие щеки, лежавшие на его плечах, как бурдюки вина, - ит.д. Все герои Гоголя напоминают эти призраки, пригрезившиеся Эдгару По, -у всех у них чудовищно, несоразмерно развита одна часть души, одна чертапсихологии. Создания Гоголя - смелые и страшные карикатуры, которые, толькоподчиняясь гипнозу великого художника, мы в течение десятилетий принимализа отражение в зеркале русской действительности. Вот перед нами уездный город, от которого "хоть три года скачи, ни докакого государства не доедешь". Открывается занавес, и мы видим за столом угородничего обитателей этого города, его чиновников. Не ошиблись ли мыдверью и не попали ли, вместе с двумя пьяными матросами, в ужасный зал взачумленном Лондоне Эдгара По? Не те же ли перед нами уродины, какиепредстали глазам удивленных и испуганных матросов? Разве городничийСквозник-Дмухановский, судья Ляпкин-Тяпкин, попечитель над богоугоднымизаведениями Земляника и все другие, с детства хорошо знакомые нам лица, нестрадают тою же болезнью, как фантастические герои Эдгара По? Разве уодного из них не чудовищный лоб, у другого - не неимоверный рот, у третьего- не немыслимые щеки? Прислушаемся к их речам: - Лекарств дорогих мы не употребляем, - говорит Земляника. - Человекпростой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и таквыздоровеет. Городничий жалуется, что от заседателя такой запах, словно он сейчасвышел из винокуренного завода. - Это уж невозможно выгнать, - возражает судья, - он говорит, что вдетстве мамка его ушибла, и с тех пор от него отдает немного водкою. Появляется Хлестаков. "Ну что было в этом вертопрахе похожего наревизора?" - спрашивает позднее городничий. Точно, ничего похожего.Заезжий, остановившийся в гостинице, в номере "под лестницей", не платящийпо счетам, выпрашивающий себе обед, - какой же это ревизор? В уездномгороде жизнь каждого человека на виду; Хлестаков не мог за две недели, чтоон жил в городе, не примелькаться всем на улице; однако между ним игородничим происходит такой приблизительно диалог: Хлестаков. Да что ж делать?.. Я не виноват... Я, право, заплачу... Мнепришлют из деревни. Городничий. Извините, я, право, не виноват... Позвольте мне предложитьвам переехать со мною на другую квартиру. Хлестаков. Нет, не хочу! Я знаю, что значит на другую квартиру: тоесть в тюрьму. Да какое вы имеете право? Да как вы смеете?.. Городничий. Помилуйте, не погубите! Жена, дети маленькие... Затмение, нашедшее на городничего, - сверхъестественно, ни с чем несообразно; ничего такого в жизни не могло бы быть. Начинается сцена лганья Хлестакова: - Просто не говорите. На столе, например, арбуз, - в семьсот рублейарбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа... В ту жеминуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе:тридцать пять тысяч одних курьеров!.. Меня завтра же произведут сейчас вфельдмарш... В какой бы степени опьянения ни был человек, вряд ли, не сойдя с ума,может он говорить такие нелепости. Это не типическое лганье, а какое-тосверхлганье, лганье безмерное, как и все безмерно у Гоголя. - Мне кажется, - говорит Хлестаков Землянике, - как будто бы вчера выбыли немножко ниже ростом, не правда ли? Земляника. Очень может быть. Анна Андреевна спрашивает Хлестакова: - Вы, верно, и в журналы помещаете? Хлестаков. Моих, впрочем, много есть сочинений: "Женитьба Фигаро","Роберт-Дьявол", "Норма". Уж и названий даже не помню. И все случаем: я нехотел писать, но театральная дирекция говорит: "Пожалуйста, братец, напишичто-нибудь". Думаю себе: "Пожалуй, изволь, братец". И тут же в один вечер,кажется, все написал. Хлестаков волочится за Анной Андреевной. - Но позвольте заметить, - возражает она, - я в некотором роде... язамужем. Хлестаков. Это ничего! Для любви нет различия; и Карамзин сказал:"Законы осуждают". Мы удалимся под сень струй... Руки вашей, руки прошу. "Тридцать пять тысяч курьеров", "Были вчера ниже ростом? - Очень можетбыть", "В один вечер все написал", "Мы удалимся под сень струй", - это всене подслушано в жизни, это - реплики, в действительности немыслимые, это -пародии на действительность. Пошлости обыденного разговора сконцентрированыв диалоге гоголевских комедий, доведены до непомерных размеров, словно мысмотрим на них в сильно увеличивающее стекло. Сцена меняется. Перед нами - другой город, тот, где есть магазин свывеской "Иностранец Василий Федоров". Проходит ряд новых лиц, но у всех уних та же гипертрофия какой-нибудь одной стороны души. Скупость Плюшкина,грубость Собакевича, умильность Манилова, тупость Коробочки, безудержностьНоздрева, лень Тентетникова, обжорство Петуха, - это опять: непомерный нос,несообразный рот, невероятные щеки героев Эдгара По. И все эти помещики ипомещицы, которых объезжает стяжатель Чичиков со своим страннымпредложением, весь этот мир маниаков говорит так, как не говорят в жизни,совершает поступки, каких никто не мог бы совершить. Чичиков предлагает Коробочке продать ему мертвых. - Мое такое неопытное, вдовье дело, - возражает помещица. - Лучше ж ямаленько повременю, авось понаедут купцы, да применюсь к ценам. Чичиков торгуется с Плюшкиным. - Почтеннейший, - сказал Чичиков, - не только по сорока копеек, попятисот рублей заплатил бы! С удовольствием заплатил бы, потому что вижу -почтенный, добрый старик терпит по причине собственного добродушия. - А ей-богу так! Ей-богу правда! - сказал Плюшкин, - все отдобродушия. Разговаривают Чичиков и Манилов: - Не правда ли, что губернатор препочтеннейший и прелюбезнейшийчеловек? - спрашивает Манилов. - Совершенная правда, - почтеннейший человек, - отвечает Чичиков. - А вице-губернатор, не правда ли, какой милый человек? - Очень, очень достойный человек. - Ну, позвольте, а как вам показался полицеймейстер? Не правда ли, чтоочень приятный человек? - Чрезвычайно приятный, и какой умный, какой начитанный человек! - Ну а какого вы мнения о жене полицеймейстера? Не правда ли,прелюбезнейшая женщина? - О, это одна из достойнейших женщин... Все эти разговоры - шаржи: смешная сторона человеческих отношений вних преувеличена до крайности; нелепость в них доведена до какого-токульта. Когда в городе узнают, что Чичиков скупал мертвые души, чиновникиначинают судить и рядить об нем, и толки их тотчас доходят до последнихграниц вероятного. Одни говорят, что Чичиков - делатель фальшивыхассигнаций. Другие - что он хотел увезти губернаторскую дочку. Третьи - чтоон капитан Копейкин. "А из числа многих, в своем роде, сметливыхпредположений было, наконец, одно, - странно даже и сказать,- что не естьли Чичиков переодетый Наполеон". Гоголь прибавляет, что "поверить этомучиновники не поверили, а, впрочем, призадумались". Прокурор же, "пришедшидомой, стал думать, думать и вдруг, как говорится, ни с того, ни с другого,умер". В другом городе, в том, где был магазин с вывеской "Иностранец изЛондона и Парижа", появление гоголевского героя производит путаницу ещеболее грандиозную. После того, как Чичикова арестовали, защитник его,юрисконсульт, стал "производить чудеса на гражданском поприще":"губернатору дал знать стороною, что прокурор на него пишет донос;жандармскому чиновнику дал знать, что секретно проживающий чиновник пишетна него доносы; секретно проживающего чиновника уверил, что есть ещесекретнейший чиновник, который на него доносит... Донос сел верхом надоносе, и пошли открываться такие дела, которых и солнце не видывало, идаже такие, которых и не было... Скандалы, соблазны и все так замешалось исплелось вместе с историей Чичикова, с мертвыми душами, что никоим образомнельзя было понять, которое из этих дел было главнейшая чепуха... Когдастали, наконец, поступать бумаги к генерал-губернатору, бедный князь ничегоне мог понять. Весьма умный и расторопный чиновник, которому поручено былосделать экстракт, чуть не сошел с ума... В одной части губернии оказалсяголод... В другой части губернии расшевелились раскольники. Кто-топропустил между ними, что народился антихрист, который и мертвым не даетпокоя, скупая какие-то мертвые души. Каялись и грешили и, под видомизловить антихриста, укокошили неантихристов... В другом месте мужикивзбунтовались"... Неужели же эта удивительная революция, вызванная похождениямиЧичикова, менее невероятна, чем то происшествие, что нос майора Ковалева,исчезнув с лица своего обладателя, стал разъезжать по Петербургу, одетый вмундир с золотом? Увлекаясь своим изображением общего хаоса, созданноголовким юрисконсультом, Гоголь чуть ли не готов позабыть, что все это -преувеличение, чуть ли не готов сам поверить, что Чичиков - антихрист, и вуста князя, собравшего перед отъездом чиновников, влагает слова совершеннонеожиданные: "Дело в том, что пришло время нам спасать нашу землю!".Реальное от фантастического не отделено ничем в созданиях Гоголя, иневозможное в них каждую минуту способно стать возможным. И в какой бы город, в какую бы усадьбу ни заглянул Гоголь, везде видитон сбивающую с толку нелепость, везде встречает своих невероподобныхгероев. Мичман Жевакин на вопрос Арины Пантелеймоновны, зачем одолжилпосещением, отвечает: "В газетах вижу объявление о чем-то. Дай-ко, думаюсебе, пойду. Погода же показалась хорошею, по дороге везде травка". ФедорИванович Шпонька, когда тетушка его сватает, возражает: "Как жена? Нет-с,тетушка, сделайте милость. Я еще никогда не был женат. Я совершенно незнаю, что с нею делать". И совершенно в тон с этими будто быреалистическими репликами звучат нарочитые несообразности "Носа": "Выизволили затерять нос свой? - Так точно. - Он теперь найден. Егоперехватили почти на дороге. Он уже садился в дилижанс и хотел уехать вРигу. И паспорт давно был написан на имя одного чиновника"... Как неповерить после этого словам Гоголя, который сам говорит: "Если бы кто виделте чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, онбы содрогнулся". Но не только в изображении пошлого и нелепого в жизни Гоголь переходитвсе пределы. Это еще можно было бы объяснить сознательным приемом сатирика,стремящегося выставить осмеиваемое им в особенно смешном, в намереннопреувеличенном виде. В совершенно такие же преувеличения впадает Гоголь итогда, когда хочет рисовать ужасное и прекрасное. Он совершенно не умеетдостигать впечатления соразмерностью частей: вся сила его творчества водном-единственном приеме: в крайнем сгущении красок. Он изображает не то,что прекрасно по отношению к другому, но непременно абсолютную красоту; нето, что страшно при данных условиях, но то, что должно быть абсолютнострашно. Вот бьются казаки под стенами Дубно: "Демид Попович трех заколол простых, и двух лучших шляхтичей сбил сконей. И выгнал коней далеко в поле, крича стоящим казакам перенять их.Потом вновь пробился в кучу, одного убил, другому накинул аркан на шею,привязал к седлу и поволок его по всему полю... Как стройный тополь,носился он (лях) на буланом коне своем. Двух запорожцев разрубил надвое;многим отнес головы и руки и повалил казака Кобиту, вогнавши ему пулю ввисок... Кукубенко, припустив коня, налетел прямо ему в тыл и сильновскрикнул, так что вздрогнули все близ стоявшие от нечеловеческого крика.Хотел было поворотить вдруг своего коня лях и стать ему в лицо, но непослушался конь. И достал его ружейною пулей Кукубенко. Вошла в спинныелопатки ему горячая пуля... Польстился корыстью Бородатый: нагнулся, чтобыснять с него дорогие доспехи... И не услышал Бородатый, как налетел на негосзади красноносый хорунжий. Не к добру повела корысть казака: отскочиламогучая голова и упал обезглавленный труп, далеко вокруг оросивши землю.Понеслась к вышинам суровая казацкая душа, хмурясь и негодуя". В какую эпоху совершаются эти героические деяния? - В Малороссии XVIвека или в мифические времена похода под Трою? Кто это рубит врагов надвое,один одолевает пятерых, в ужас приводит всех нечеловеческим криком? -запорожцы или герои Гомера, богоподобный Диомед, сын богини Ахилл, пастырьнародов Агамемнон? [4] Но что такое вся эпопея о Тарасе Бульбе, как не ряд гиперболическихобразов, где и картины Украйны, и удаль казаков, и первобытность их жизни -все изображено в преувеличенном, крайне изукрашенном виде? Идет бой и"летят головы", "снопами валятся ляхи", сияет "сабельный блеск". Андрийцелует "благовонные уста", "полный не на земле вкушаемых чувств". Полячкачувствует, что речами своими Андрий "разодрал на части ее сердце". "Никрика, ни стона" не слышно из уст Остапа при страшной казни, "даже тогда,когда стали перебивать ему на руках и ногах кости, когда ужасный хряск ихпослышался среди мертвой толпы". Бестрепетно стоит на костре Тарас, - ипоэт восклицает: "Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила,которая бы пересилила русскую силу!" - И т. под., и т. под.! ИсторияУкрайны только подала повод Гоголю рисовать картины какой-то героическойэпохи, мечтавшейся ему [5]. Впрочем, и другие герои Гоголя все чувствуют, все переживаютгиперболически. Иван в "Страшной мести" ужасает самого Бога своейненавистью. "Страшна казнь, тобою выдуманная, человече", - говорит ему Бог.Мертвым от страха падает на землю Хома Брут в "Вии". Безмерной завистьюохвачен герой "Портрета". "Размер страстей был слишком неправилен иколоссален для слабых сил жизни", - говорит об нем Гоголь. На героя"Невского проспекта" бросила взгляд встречная красавица, и вот - "дыханиезанялось у него в груди, все в нем обратилось в неопределенный трепет, всечувства его горели; тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьмиказались недвижимы, мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоялкрышею вниз"... И даже Костанжогло, изъясняя Чичикову за ужином счастиебыть помещиком, "сияет весь, как царь, в день торжественного венчаниясвоего", причем кажется, что "как бы лучи исходят из его лица". Сама природа у Гоголя дивно преображается, и его родная Украйнастановится какой-то неведомой, роскошной страной, где все превосходитобычные размеры. Все мы заучили в школе наизусть отрывок о том, как "чуденДнепр при тихой погоде"... Но что же есть верного и точного в этомописании? похоже ли оно сколько-нибудь на реальный Днепр? "И чудится, будтовесь вылит он из стекла, и будто голубая зеркальная дорога, без меры вширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру... Редкая птицадолетит до середины Днепра. Пышный! Ему нет равной реки в мире... Черныйлес, унизанный спящими воронами, и древле разломанные горы, свесясь,силятся закрыть его, хотя длинною тенью своею, - напрасно! Нет ничего вмире, что бы могло прикрыть Днепр". Какой же это Днепр? Это фантастическаярека фантастической земли! Под стать ей стоят "подоблачные дубы", под статьей летит пламя пожара "вверх под самые звезды" и гаснет "под самымидальними небесами", под стать ей "неизмеримыми волнами" тянутся степи, окоторых Гоголь восклицает: "Ничего в природе не могло быть лучше". В той же фантастической стране своей мечты подсмотрел Гоголь и туночь, которую назвал украинской ночью: "Знаете ли вы украинскую ночь? О, выне знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее: с середины неба глядит месяц;необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятней; горит идышит он. Земля вся в серебряном свете, и чудный воздух и прохладно душен,и полон неги, и движет океан благоуханий. Недвижно, вдохновенно сталилеса... Девственные чащи черемух и черешен пугливо протянули свои корни включевой холод... А вверху все дышит, все дивно, все торжественно. Сыплетсявеличественный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушалсяего посреди неба"... Какие напряженные слова, какая театрально пышнаякартина! Соответствует ли она милой, но простой и скромной природеМалороссии? [6] Но всего ярче, быть может, сказалась наклонность Гоголя к гиперболе впопытках рисовать женскую красоту. Героиня юношеского отрывка "Женщина"была так прекрасна, что "казалось, тонкий, светлый эфир, в котором купаютсянебожители, по которому стремится розовое и голубое пламя, разливаясь ипереливаясь в бесчисленных лучах, коим и имени нет на земле, облекся ввидимость; никогда сама Царица любви не была так прекрасна!". У красавицы"Невского проспекта" - "уста были замкнуты целым роем прелестнейших грез;все, что остается от воспоминаний о детстве, что дает мечтание и тихоевдохновение при светящейся лампаде, - все это, казалось, совокупилось,слилось и отразилось в ее гармонических устах. Боже, какие божественныечерты!". Полячка в "Тарасе Бульбе" обладала "ослепительной красотой";позднее лишения осады не могли "помрачить чудесной красы ее", но лишьпридали ей что-то "неотразимо-победоносное". У дочери сотника в "Вии" челобыло "как снег, как серебро", "брови - ночь среди солнечного дня", "уста -рубины". У дочери генерала Бетрищева было такое чистое, благородноеочертание лица, которого "нельзя было отыскать нигде, кроме разве только наодних древних камейках" - и т.д. Особенно безудержно было перо Гоголя, когда он рисовал своюАннунциату: "Попробуй взглянуть на молнию, когда, раскроивши черные, какуголь, тучи, нестерпимо затрепещет она целым потоком блеска: таковы очи уалбанки Аннунциаты... Как ни поворотит она сияющий снег своего лица - образее весь отпечатлелся в сердце... Обратится ли затылком с подобраннымикверху чудесными волосами, показав сверкающую шею и красоту не виданныхземлею плеч, - и там она чудо. Но чудеснее всего, когда глянет она прямоочами в очи, водрузивши хлад и замирание в сердце... Никакой гибкой пантерене сравниться с ней в быстроте, силе и гордости движений. Все в ней венецсоздания, от плеч до античной, дышащей ноги и до последнего пальчика на ееноге"... Что это? описание живого человека или безудержный полет в миренебывалого и невозможного! [7] Мы знаем, что Гоголь много работал над собиранием материалов для своихповестей. До нас дошли записные книжки Гоголя, куда он вносил своинаблюдения, меткие слова, поразившие его обороты и т.п. До нас дошлисборники малороссийских песен, составленные Гоголем. В своих письмах кродным Гоголь постоянно просил их доставлять ему всевозможные "известия омалороссиянах", собирать данные про "старовину". Но все эти тщательнособранные материалы совершенно преображались под его пером, образыдействительности разрастались одной какой-нибудь стороной, то чтобы статьчем-то "ослепительно прекрасным", то чтобы явить "излишество и множествонизкого". Действительность изменялась в созданиях Гоголя, как изменилсяколдун "Страшной мести", приступив к волхвованию, - "нос вытянулся иповиснул над губами, рот в минуту раздался до ушей, зуб выглянул изо рта",- или как изменилась ведьма от заклятий Хомы Брута, - вместо старухи "предним лежала красавица, с растрепанною роскошною косою, с длинными, какстрелы, ресницами". Гоголь сам оставил нам намек, что именно в таком направлении он всегдаи вел свою работу. Так, в программе не написанной драмы из украинскойстарины он говорит: "Да исполнится она вся (драма) нестерпимого блеска...(Облечь ее) в поток речей неугасаемой страсти, и в самоотвержениенеслыханное, дикое, нечеловечески великолепное". Точно так же в заметках к"Мертвым душам" он говорит: "Идея города - возникшая до высшей степенипустота. Как все... приняло выражение смешного в высшей степени... Как этисоображения доходят до верха смешного". Да, Гоголь основывался нанаблюдениях, на изучении, но все доводил до "высшей степени", до "верхасмешного", обращал в "неслыханное" и "нечеловеческое" [8]. "Гоголь все явления и предметы рассматривал не в их действительности,но в их пределе" - так формулирует то, что мы здесь утверждаем, В.Розанов[9].Конечно, Россия времен Гоголя не была населена теми маниаками, темичудовищами и теми ангелами красоты, которые выступают перед нами из егоповестей. Тогда жили такие же люди, как теперь, в которых смешноесоединялось с благородным, красота с безобразием, героизм с ничтожеством.Их умел видеть Пушкин, изобразивший их в "Евгении Онегине", в "ПовестяхБелкина", в "Медном Всаднике", но Гоголь их не видел. Он сотворил свойособенный мир и своих особенных людей, развивая до последнего предела то,что в действительности находил лишь в намеке. И такова была сила егодарования, сила его творчества, что он не только дал жизнь этим вымыслам,но сделал их как бы реальнее самой реальности, заставил ближайшие поколениязабыть действительность, но помнить им созданную мечту. В течение многихлет на николаевскую Россию и на Украйну мы все смотрели сквозь гоголевскоестекло.
Примечания:
[1] Основное (господствующее) свойство (франц.). [2] В. Розанов. Два этюда о Гоголе. Приложение к книге: Легенда овеликом инквизиторе (1-е изд. СПб., 1893). Д.Мережковский. Гоголь и черт(1-е изд. М., 1906). (Прим. В.Брюсова.) [3] King Pest. (Прим. В.Брюсова.) [4] Очень вероятно, что бой Дубно и написан не столько на основанииизучения малороссийской старины, сколько под влиянием перевода Гнедича"Илиады". Вспомним: Первый тогда Антилох поразил у троян бранноносца Храброго, между передних, Фализия ветвь, Эхепола. Быстро его поражает он в бляху косматого шлема И вонзает в чело: пробежало глубоко внутрь кости Медное жало, и тьма Эхеполовы очи покрыла; Грянулся он, как великая башня, средь бурного боя. Тело упадшего за ноги царь захватил Элефенор, Сын Халкодонов, воинственный вождь крепкодушных абантов, И повлек из-под стрел, поспешая скорее с троянца Латы совлечь, но не долго его продолжалась забота: Влекшего труп усмотрев, крепкодушный воитель Агенор, В бок, при наклоне его от ограды щита, обнаженный, Сулицей медной пронзил и могучего крепость разрушил... [5] Как известно, украинские повести Гоголя подверг суровой критике сточки зрения исторической и этнографической правды П. Кулиш еще в 1861 г.Его статьи вызвали в свое время живую полемику. (Прим. В.Брюсова.)[6] Какая разница между гиперболическим описанием Гоголя и гармоническойстройностью пушкинских стихов: Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут. Своей дремоты превозмочь Не хочет воздух. Чуть трепещут Сребристых тополей листы. Луна спокойно с высоты Над Белой Церковью сияет. У Пушкина ночь "тиха", у Гоголя она "божественная"; у Пушкина луна"спокойно сияет", у Гоголя она "посреди неба заслушалась грома соловья"; уПушкина воздух "дремлет", у Гоголя он "полон неги и движет океан(непременно океан!) благоуханий"; у Пушкина звезды "блещут", у Гоголя"вверху все дивно, все торжественно"; у Пушкина листья тополей "чутьтрепещут", у Гоголя кусты черешен и черемух оказались "девственными чащами"и т.д. (Прим. В.Брюсова.) [7] В "Мертвых душах" Гоголь советует "дать отдых бедномудобродетельному человеку, потому что нет писателя, который бы не ездил нанем". Как же не подумал Гоголь, что пора было дать отдых и всем красавицам,обладательницам прелестей, "не виданных землею"? (Прим. В.Брюсова.) [8] У Гоголя был еще другой способ пользоваться собранными материалами:он без меры нагромождал свои наблюдения в одном месте, как бы оглушаячитателя номенклатурой. Так, описывая рабочий двор Плюшкина, он вспоминает"дерево шитое, точеное, лаженое и плетеное; бочки, пересеки, ушаты, лагуны,жбаны с рыльцами и без рылец, побратимы, лукошки, мыкальники, куда бабыкладут свои мочки и прочий дрязг, коробья из тонкой гнутой осины, бураки изплетеной берестки и много всего, что идет на потребу богатой и беднойРуси". Подобно этому при посещении собачника Ноздрева Гоголь упоминает"всяких собак, и густопсовых, и чистопсовых, всех возможных цветов имастей: муругих, черных с подпалинами, полво-пегих, муруго-пегих,красно-пегих, черноухих, сероухих". (Прим. В.Брюсова.) [9] Два этюда о Гоголе. (Прим. В.Брюсова.)
