Она расправила вещь – он ошибся, это оказалась его серая майка с надписью – и, невесело ухмыльнувшись, исполняя уже отданный приказ, стала надевать ее на себя.

- Когда ты была одинокой и воздержанной – ты мне нравилась больше. Но ты стала меняться. Оказывается, у тебя огромная жажда жизни, просто ужасная, глубокая, как пропасть. Как черная дыра поглощает свет, так и эта пропасть поглощает любую возможность, любую активность. И, я думаю, она не пройдет так, с годами. Она останется.

Вид у нее стал свирепый, сердитый; губы сжались в недовольную линию; щеки загорелись нежно-розовыми неровными пятнами. Он стал говорить более отвлеченно:

- Как бы там ни было, но всю эту жизнь ты проводишь одна… один, сам по себе. Ты можешь быть с кем-то и это хорошо… но вечером или поздней ночью, после всех утех, ты остаешься наедине со своими копошащимися мыслями и переживаниями, и даже если кто-то спит рядом, ты снова совершенно один, - понимаешь, один – лежащий под полыханием вселенной своего мозга. Как бы ты не веселилась, как бы не развлекала или утруждала себя, рано или поздно ты остаешься в одиночестве… и если в тебе есть некая трещина, надлом, червоточина, навязчивое желание – я не знаю что точно – ОНО всегда остается. Ты никогда не уйдешь от темноты внутри тебя…

Она развернулась и быстрым шагом вышла. Он, уже распаленный, не прерывался, казалось, у него появлялось больше мыслей, чем он мог высказать:

- Всем этим я хочу сказать тебе: ты можешь плясать и веселиться, но всегда ты остаешься в одиночестве и все покидают тебя. С другой стороны тебя к ним подталкивает твоя неумеренность, жажда; ты можешь пытаться утолить свою жажду жизни и пробовать заливать ее, как колодец, но ты не зальешь ее, как не можешь залить до краев колодец. Так что я тебе советую умерить свои желания и прекратить свою безнравственность.

Хлопнула дверь другой комнаты. Он пошел за ней следом:

- Еще у тебя неумеренная гордыня, самомнение. Знаешь, что бы ты не делала – ты – это только ты! Ты и ничего больше. – Он продолжал говорить ей вслед, все громче: - Почему у человека не хватает смелости быть никем, когда он уже кто-то? Я не понимаю этого жеманства, пустого этого тщеславия. С каких пор разврат стал актом свободы?

Он вошел в комнату. Она – в одной майке и выглядывающем из-под нее нижнем белье, с голыми ногами – сидела на диване. Выглядела она расстроенной и непримиримой, дерзкой одновременно. Он несколько успокоился и сказал чуть мягче:

- Мне жаль, я, наверно, тоже виноват, в том, что происходит.