Через несколько дней она снова пришла к нему. Он спросил:
- Что сказала тетя о твоем отсутствии той ночью?
- Я сказала, что ночевала у подруги.
- И что, устроило ее это?
- Видимо, да. Вероятно, главное ее условие – чтобы я не ходила на бесовские праздники.
Она взяла в руки его зажигалку и стала крутить ее.
- Откуда такая красивая зажигалка?
- От Сони…
Они стали молча пить чай.
- Ты хочешь пожить у меня? – спросил он.
- Хочу, - ответила она.
- А что скажешь тете?
- Придумаю что-нибудь.
Она сказала, что поживет у других родственников – с папиной стороны. Елизавета Михайловна (в девичестве Кошкарева, в замужестве Крупская), бывшая на кухне, с руками обляпанными фаршем и мукой, обронила «ладно» и продолжила лепить котлеты и смотреть сериал «Недопетая песня».
- Я надеялась на подругу: она должна была сделать расчетную часть по одному важному проекту, который может пойти на конкурс… не знаю, кажется, она не собирается теперь этим заниматься и все это сводить, - как-то сказала Вера, когда они поздно вечером шли из кино.
- Знаешь такую поговорку: дай другу денег в долг – и ты потеряешь его. Если поручить другу что-то принципиально важное – результат, скорее всего, будет таким же… Люди расползаются от обязанностей… Скорее всего, все действительно важное тебе придется делать самой.
- Я уже устала от института, от четырех стен квартиры, где теперь нет моих родителей… Настоящих друзей у меня в институте нет. Завтра еще половины пар не будет, а будет субботник. Не пойду я…
- Знаешь, Вера, всегда есть хотя бы маленькое окошко, в которое можно смотреть. В любом месте есть хотя бы один хороший человек. Думаю, уж в институте их должно быть как минимум двое. Иди на свой субботник и найди их. И дружи давай.
- Еще какие распоряжения?
- Пока все. Завтра я позвоню тебе в 8, чтобы убедиться, что ты встала.
Он сделал ей комплект ключей. Скоро она стала ночевать у него, чуть позже принесла свои личные вещи… Когда он возвращался с работы, она ждала его. Через пару недель в доме образовался «произвольный порядок», как она это называла. Он отвел ей чистый письменный стол: теперь на нем были пригоршни ее вещиц, «заначки» нескольких разновидностей карамельных конфет (оказывается, она любила такие), небрежные стопки бумаг, тетрадей, книжек, где закладками были ее заколки, резинки, линейки, пилки для ногтей, но никак не банальные бумажные полоски. То там то здесь лежали ее журналы; потом по дому распространились побеги косметики, и, наконец, он оброс ее одеждой.
- Может, ты будешь держать вещи в более аккуратном порядке? – спросил Олег.
- Раньше я любила порядок; потом я поняла, что произвольный порядок намного интереснее, чем «аккуратный», - ответила она, крася ногти зеленым лаком.
- Ну, ясно.
Но все это было неплохо; этот дом перестал быть печальным кукольным музеем его любви к Соне – теперь здесь жила Вера и пусть она раскидывает свои пожитки, если хочет. Жизнь с ней истощала щедрое благовоние любви. Он открывал ей грани чувственности, а она постигала их, ценила их, и аппетиты ее возрастали еще больше. The «last night’s» virgin, she was the most temperamental and excitable girl he’d had an affair with.
Кафе, где столы стоят на открытом воздухе под деревьями; осенние яблони, скамейки; постоянный ветер. Сидя вместе на улице, он расстегивал куртку – Вера обнимала его, обвивая спину, он прикрывал ее сторонами куртки, чтобы ей было теплее, и обнимал ее тоже. Он любил ее горящие краской щеки на фоне фарфорово-белой кожи лица, налитые от поцелуев темным цветом губы, ее холодные ладони, которые он грел своими руками.
Вечер… Ночь.
В их телах словно переливался и циркулировал сок счастья, сок жизни, а не просто кровь… вот в такие моменты человек думает: «Я не хочу умирать».
Было еще вот что: он, вспомнив как-то при случае, приподнял картины и показал ей настенные рисунки граффити – Вера предпочла граффити, и они сняли картины и зеркало в раме.
- Это так круто. А можно… мне тоже что-нибудь нарисовать? – спросила Вера.
- Почему бы нет?
- Я приготовлю и покажу тебе эскизы, хорошо?
- Идет.
Скоро по дому расползлись бумаги со скаченными с Интернета картинками, трафареты, ее собственные наброски и, конечно, в придачу банки с красками. Сначала она думала добавить к прежним рисункам нечто фантастическое, но потом решила нарисовать девочку (вид со спины, отвернутый от зрителя) в облачении лесной феи, спящую на большом грибе.
Через некоторое время он, возвратившись с работы, увидел ее одетую в розовое платье с шевелюрой из волнистых локонов, убранными к затылку и красиво спадающими по спине. Она наносила макияж. Ее шею и запястья обвивали нитки нежного жемчуга.
- Ой, я не сказала – я пойду на день рожденья к подруге, - сказала Вера. – Как ты меня находишь?
Он стал раздеваться, чтобы сменить одежду.
- Мило, конечно. Впрочем, на мой эгоцентричный взгляд в этом мире есть две вещи дурного тона: первое – вставать до восхода солнца (что, впрочем, приходится делать) и второе – когда девушка безупречно красива.
- Это относится ко мне?
- Если честно, мне кажется, во внешности всегда должен присутствовать легкий оттенок небрежности. Не знаешь, где моя майка? Это придает образу естественности, спасает от снобизма.
- На полке она. От чего, от снобизма?
- Вот если бы у тебя было платье тусклого или грязно-розового оттенка или вместо этих рюшей был бы, к примеру, рисунок птиц в листьях, это выглядело бы более искренне, неподдельно, не фальшиво, что ли… понимаешь меня; и думаю, прическа не должна быть идеальной, знаешь… Например, тебе бы подошла не тугая слегка растрепанная коса или хотя бы зачес на одну сторону или…
Она сидела у трюмо, он оделся, подошел и нагнулся к ней, разглядывая ее лицо серьезно, даже тщательно, слегка сведя брови, как врач, сказав, наконец:
- Проколи себе что-нибудь.
Несколько секунд прошли в молчании.
- Себе что-нибудь проколи.
- Ответ ясен.
Он отошел и стал вешать свою одежду в шкаф, продолжив после короткого раздумья:
- Думаю… Девушка должна выглядеть как девушка, не как женщина: она не должна выглядеть слишком взросло. Более детально выражаясь, я не люблю вид юных дев слишком вычурно принаряженных. В них нет непосредственности.
- Я вижу, ты много размышлял о моде.
- Может, я модельер в душе.
- Бухгалтер с душой модельера?
- Хм… Нет. Мне больше нравится амплуа философа-стоика. Я лучше его предпочту.
- Отличный выбор.
- Как тебе понравился ДР? – задал вопрос Олег, куривший стоя на кухне около вытяжки, когда она вернулась ночью.
Она вкратце рассказала о своих впечатлениях…
- Ты знаешь, что у тебя дома холодно? – спросила Веруня.
- Я знаю… Хотя… Жара в доме в холодное время года – это, пожалуй, еще одно интуитивное проявление дурного тона.
- Своеобразные мысли…
Он усмехнулся; глаз его непроизвольно щурился от идущего дыма сигареты, когда он держал ее во рту.
- Значит, у тебя появились друзья?
- Да, у меня появились друзья.
- Ну, ты хорошо повеселилась, да?
- Да. Только там помимо моих друзей была еще девушка из института, которая раздражает меня. Терпеть ее не могу… Эти ее сапоги отGucci, машина своя, ресницы накладные, коса до пояса.
- Завидуешь? У тебя тоже коса до пояса. А накладные ресницы – это что, символ богатства?
- Такие, как у нее – да. Так вышло, что мне пришлось поехать в ее машине и у меня начало развиваться чувство неполноценности… - говорила она, пока вытаскивала шпильки из прически. Олег поставил чайник кипятиться.
- Если ты не ненавидишь кого-то, кому досталось больше благ жизни волей судьбы, то это, пожалуй, так же нелепо, как ненавидеть выигравшего в лотерею. – Он помолчал. – Я тебе советую попробовать с ней подружиться.
- Ты мне всегда советуешь подружиться.
- Я знаю; это всегда хороший совет.
Она издала звук слегка ироничного согласия.
- Сколько ты куришь в день? – спросила она, положив шпильки в первое попавшееся место в зале и вернувшись на кухню.
- Пачку.
- Как ты куришь…
- Вот так.
- Научи меня.
- Ложись спать, мелочь пузатая.
- Олежка, ну расскажи, сложно тебе, что ли? А как ты меня назвал?
- Зачем тебе?
- Знаешь, была серия книг такая «Хочу все знать».
- И что?
- Да любопытно мне!
- Хочешь казаться бывалой курильщицей своим подругам?
- Очень смешно.
- Ну, берешь ты так и делаешь затяжку, вдыхаешь, - он показывал ей: - так, чтобы дым поступил внутрь, чтобы ты полностью наполнила им легкие. В этот момент, когда задерживаешь дым в легких, ты наиболее остро чувствуешь удовольствие. Выдыхаешь не спеша.
Если ухитришься зажечь сигарету для начала.
Она взяла его пачку и достала сигарету. Она не смогла зажечь зажигалку: ни с первой попытки, ни с четвертой. В итоге он с вздохом, полным сарказма, зажег ей зажигалку и она прикурила.
- Ну и как тебе? – спросил он, затушив свой окурок. – Сильнее надо затягиваться, а то это несерьезно… Интересно ты выглядишь в розовом платье и сигаретой в руке. Укладывается просто в любые каноны красоты.
- Ну хватит.
- Тебе, кстати… нужны какие-нибудь новые вещи из одежды?
- Да, можно было бы…
Она сделала пару-тройку затяжек и сказала, кашлянув:
- Ужасно горько.
- Ну и закончи этот милейший спектакль из одного малолетнего артиста. – Он забрал у нее сигарету и потушил ее в пепельнице. Она язвительно сверкнула на него глазами и ушла.
В тот день он впервые понял, что она стала меняться: она менялась и это происходило быстро. Они пошли покупать ей вещи – она долго ходила среди рядов обуви и, наконец, обратилась к нему:
- Я хочу вот такую пару.
- Куда тебе в них?
- Буду повседневно ходить, - она прибавила еще крепкое словцо в знак раздражения от глупого вопроса.
- Не думаю, что они годятся, Веруня.
Каблук у этих коричневых кожаных полуботинок был очень высокий и тонкий, а скругленный носок был со вставкой из черной кожи. Она попросила продавца и стала мерить, шагая и поворачиваясь перед зеркалом – они грациозно подчеркивали стройность ее ног.
- Я хочу именно эти.
- Что ты придумала? Как ты будешь на них ходить? – Она не отвечала. – Хочешь доиграться до смещения суставов или таза?
- Может статься, ты не будешь мешаться тут?
- При всем моем уважении, твоя мама не рассказывала тебе, что от ношения каблуков у женщины сужаются кости таза и в крайних случаях она не может разродиться ребенком естественным путем?
- Почему – не может?
- Потому что голова ребенка застревает в ее тазе.
Лицо ее приняло выражение неприятного смущения; она сказала:
- А ты откуда знаешь?
- Читал литературу… по разным женским вопросам.
- Зачем?
Он вдруг задумался, почти хмуро сомкнув губы, и медленно ответил:
- Теперь неважно зачем.
Вера посмотрела по сторонам:
- Ладно, Олеш, я выберу что-нибудь с меньшим каблуком. – Тут она прибавила нецензурное слово просто в знак основательности своих слов.
Интересно, у нее были свои деньги, и она предпочла купить обувь за свой счет.
Было еще вот что: она смотрела вещи, выбрала пару кофт и тут она увидела юбку и вот ей захотелось.
- Она такая короткая, - сказал Олег. – И она стоит 12 тысяч.
- Мне она очень нравится. И от нее не будет сужения таза!
- Она ужасно короткая, этот кусок материи столько не стоит.
- Ну что ты!
- Извини, это я не буду тебе покупать. Не хочу, чтобы ты носила…
Своих денег ей уже не хватало, должно быть; так что тут началась долгая перепалка с сопутствующей словесной демонстрацией «силы», хорошо знакомой парам с более или менее долгими отношениями, преследующая цель повлиять на оппонента и, как правило, всегда остающаяся безрезультатной и пустой.
Наконец, она потянула его в отдел женского белья.
- А там что ты хочешь?
- Белье!
- Мне нравится твое белье.
- Замечательно! Но я хочу белье нормальное, красивое, а не то детское, что я ношу! (Ему даже стало неловко перед проходящими людьми, которые могли услышать этот «крик души».)
Если Соня покупала тонкие украшения, чтобы ему нравится, Вера набирала ворохи тонкого белья…
Если раньше они бывали в обычных местах, где вполне могут проводить время парочки без претензий, то теперь она потянула его туда, где они никогда не были.
По ее желанию, спонтанному или запланированному, они посетили: детские спектакли (например, «Снежная королева», «Кошкин дом»); редкая и дорогущая авангардно-экспериментальная постановка, где зрители тоже принимают участие в действии; ресторан с экзотической кухней (как вам суп из черепахи и морских гребешков?); кабаре; ночные клубы; здание заброшенной стройки; старую речку с сухим руслом; крыша какого-то дома; заметно разломившийся мост, ставший достопримечательностью района; фестиваль огня - и все это за один месяц. Помимо того, она еще нередко уходила гулять с друзьями. Когда она отлучалась без него, он, случалось, навещал своих родителей и сестру…
За ужином в выходные 17 декабря он открыл бутылку белого игристого вина, и Вера захотела пить тоже. Он налил ей. В тот день они были счастливыми поданными бога лени и истово справляли свой культ, ни разу не нарушив его какими-либо неугодными лени деяниями. Она докрасила ту девочку на стене – да и только. За вечер он выпил полбутылки – и она тоже. Вера здорово опьянела. В десятом часу они лежали (или скорее валялись) на ковре в зале на подушках, обнявшись, обвив друг друга ногами; она лежала на спине и смотрела в потолок. Почти пустая бутылка и бокалы стояли недалеко тут же на полу. Речь зашла о детстве Веры.
- Все было неплохо, но, когда мне было 14 лет, мои родители развелись, и мы с мамой переехали в другой район, и мне пришлось пойти в новую школу: а еще задолго до начала учебы у меня началась жуткая депрессия. Я не могла есть, не могла выходить из дома. Три месяца лета я провела в своей комнате, не выходя на улицу. Я много думала тогда… Я вышла на улицу только первого сентября. Пошла покупать цветы… И поняла, что я больше не такая, как раньше. Думаю, тогда я стала взрослой; этот неуловимый мир детства прошел и больше не вернулся. – Она говорила быстро, почти тихо, увлеченно, с взволнованными отблесками внутреннего пламени, горевшего в ней в тот момент. – Потом началась школа, и я не знаю, что было хуже…
Они сошлись в почти бессознательном поцелуе.
Он ответил:
- Знаешь… как сказал один философ, детство – это ушиб.
- А юность? – спросила Вера.
- Я думаю… юность… юность – это рана!
- Тогда что зрелость?
- Я бы назвал это «штопанье» - штопанье раны.
- Это звучит грустно вообще-то.
- Я знаю. Но ни ты первый и ни ты последний. У каждого в жизни свои несчастья. Жизнь вообще грустная штука. А может быть, жизнь – это лишь череда грустных историй. Но я не уверен.
- А что тогда такое любовь?.. Что такое страсть? Ты…ты знаешь?..
- Я должен подумать. – Он потянулся к бутылке. – Хочешь допить?
Они вместе допили вино.
- Я скажу, страсть – это как словно ты несешься через космос, неудержимо падая на Солнце. Ты не можешь совладать со страстью. Любовь – менее экзальтированное чувство, но имеет корни глубже… и тут должно быть более прозаическое определение. Любовь – это знать и принимать особенности друг друга, способствовать друг другу… и лучше всего бы в росте, в развитии; а еще это умение прощать, продолжая тащить, что ты там с ним вместе тащил, и делать все также на следующий день, хоть временами ты можешь быть и чертовски расстроен… тем, кого любишь. Продолжать – вот что любовь. Вот так я бы сказал… что такое любовь. – Он помолчал некоторое время. - Знаешь…
Страсть горит костром, дорастает до пожара, сгорает как сухой лес; если он сгорел безнадежно, любовь не появится. Если зелень появится все-таки, это будет новый, обновленный, более здоровый и чистый лес…
Она повернулась на бок и долго лежала, ничего не говоря. Он закрыл глаза, чувствуя ощущение качания, словно он бы плыл на спине, уносимый легко набегающими волнами…
- У меня появилась проблема, - сказала Вера вдруг. Он подвинулся к ней телом, прижавшись, повторяя, как бы «очерчивая» ее позу своей, так как оба лежали на боку, не видя лиц друг друга.
-Кажется, мне нравится моя профессия. Но мне хочется всякого рода развлечений, которых у меня раньше не было; понимаешь? Мне скучны лекции, да и вообще занятия, хотя в институте есть интересные проекты, но я трачу слишком много времени на развлечения, походы с новыми друзьями, «тусню», и мне становится некогда заниматься теми проектами и исследованиями – лишь бы успеть уроки сделать как-никак. В итоге я хожу по замкнутому кругу и волочусь в компании друзей, не делая ничего, на что по большому счету стоило обратить внимание, хотя могла бы что-то…
- Я не могу сказать об этом что-то одно. Возможно, это пройдет. А возможно нет. И вся твоя учеба опрокинется вверх-тормашками, бессильно болтая «хвостами», с которыми тебе уже будет не так весело. В тебе есть… жажда удовольствий, которая отвлекает тебя от работы, целью которой является твое развитие… или даже твой профессиональный прогресс. Что мне сказать?..
- Ну скажи что-нибудь.
- Я знаю один способ разрешить это. Но вряд ли тебе он понравится. В сущности, он не может нравиться.
- Что это?
- Я называю это «моральное самоубийство».
- Обнадеживает, - хохотнула она.
- Оно относится, прежде всего, к душевным переживаниям и устремлениям человека и уже после – опосредованно ко всему остальному. Смысл в том, что ты становишься «аскетом» и придерживаешься своего «поста», работая и отдыхая лишь столько, чтобы восстановить силы. Есть еще термин-синоним «санньясин», что тоже значит аскет на санскрите - так о чем я... Для аскета лучше, когда он ограничен во сне. Тогда сон становится его главным вознаграждением. Ты совершаешь моральное самоубийство – хоронишь свои желания и делаешь только то, что соответствует твоей цели. Цель может быть конкретной – достичь чего-то – красный диплом, например, или заработать большую сумму денег, хотя постепенно ты поймешь, что деньги – это не цель, а средство, но я отвлекаюсь… – или более общей, например, «развитие», «обновление», «здоровье», «проявление доброты, помощь людям» или другие ценности… Пост может длиться пару месяцев или полгода или даже год и больше. Потом ты можешь выйти из состояния морального самоубийства и попробовать какие-либо удовольствия. Какие-то покажутся тебе скучными или примитивными, другие будут казаться одними из лучших проявлений человеческой деятельности… Ты можешь быть умеренным аскетом, можешь быть строгим аскетом – аскетом, «которого еще не знала земля»… Главная суть, что ты отказываешься от суеты, мелочей, непроизводительной деятельности, безделья, праздности, праздношатания (как я называю это), «боковых» занятий, порочности, бесчестности и всего того, что останавливает тебя, оскверняет тебя. Если подвести итог… Чтобы что-то получить, нужно чем-то жертвовать. Если выразить это совсем кратко: то с чего человек должен потакать своим эгоцентричным желаниям? Человек должен работать ради большой цели. Чем больше цель и чем больше он работает, тем лучше.
- Я так полагаю, ты не раз так делал?
- Да, я не раз так делал.
- И ты достигал своих целей?
- Достигал. Иногда нет. Бывало так, что я делал практически все или во всяком случае многое, что от меня зависело, но непредвиденные обстоятельства или, вернее, третьи силы мешали в решающее время. Иногда я не добивался полного результата, но зато меня никогда не мучили угрызения совести потому, что я делал все, что мог… Со временем ты начнешь лучше разбираться в самих целях, ставить все более значительные, или, если точнее, все более амбициозные. Но потом, позже-позже ты поймешь, достигая цели, что это лишь… это лишь ширма, за которой прячется Пустота. Ты поймешь, что все не так уж и важно. Но пусть это случится потом, когда ты будешь уже что-то из себя представлять… Если посмотреть на меня, ты видишь, теперь у меня есть профессия, работа, личность, чувство достоинства, своя квартира, я добился… Сони. Мм.. Но… - он замолчал. – Зря я о ней…у меня есть ты, и я чуть больше, чем совершенно счастлив. Я люблю тебя.
Вера повернулась к нему.
- Скажи мне в лицо.
- Я люблю тебя.
- Я тебя тоже люблю.
Их руки сплелись в бархатном, тихом прикосновении.
Беседа была отличной, совершенно душевной, и весь вечер был хорош.
У Олега намечался корпоративный выходной с выездом загород в гостиницу на сутки по случаю нового года. Можно было пойти вдвоем…
- Возьми меня, - сказала тут же, как узнала, Вера.
- Я не могу тебя взять. Меня не так поймут. Ты выглядишь на 14 лет. Там в основном будут люди, которым сорок с хвостом, и приведут они только своих взрослых матрешек.
- Возьми! – перебила она его, не дав досказать.
- Бабищ своих! Понятно?
- Ну и что?
- Ты будешь там белой вороной.
- Мне наплевать.
- А мне – нет. Это высоко мнящая о себе и чванливая компания, и я не хочу, чтобы на меня не так потом посмотрели.
Она стала обсыпать его упреками типа «ты меня стесняешься», «ты такой трус», «это нечестно» и так далее. В итоге, он сказал, что подумает.
На следующий день она продолжила его терроризировать. Он очень сомневался, но постепенно начал сдаваться… В итоге они решили, что она поедет туда в качестве его «сестры» (о его семейных связях на работе никто не знал, и, в конце концов, у него была сестра, которую, правда, звали не Вера, а Кристина).
- Веди себя скромно, - говорил ей Олег. – Никаких лишних движений. И чтобы на тебе никаких сексуальных тряпок.
И 25 декабря они поехали. Вечером было запланировано торжество с концертом. Дамы (бабищи, как назвал их Олег) были одеты в вечерние платья, а мужчины – в костюмы. Зала была просторной, а столы изящно сервированы и богато накрыты. Всего на празднике было больше 60 человек, может быть, 70. Он ждал ее внизу. Наконец, она появилась. На ней было белое платье, которое опоясывал небольшой красный бант на боку и в тон красные туфельки. Золотистые волосы ниспадали мягкими волнистыми прядями по ее плечам и спине. Глаза ее были выразительно подведены, а на губах была в меру яркая помада. На лифе платья была маленькая брошка в виде красного нераскрытого бутона.
Вера спустилась к нему. Он сказал ей чуть небрежно:
- А ты симпатяга.
-Grandmerci.
Ему пришлось представить ее паре-тройке людей. Обычно он говорил просто: «Вера». Если кто-то спрашивал что-то типа: «Это ваша…», - то он отвечал: «Моя сестра», - и тот, кто спрашивал, кивал в ответ. Вопрос закрыт.
Правда, из-за этого «сестринского» представления, даже пришлось заказывать два одноместных номера для них. Честно говоря, глупо… но он не хотел рисковать своей репутацией. Она была там моложе всех, и это было легко заметить.
Она вела себя скромно, улыбалась, говорила мало, пока подавали первые угощения и шел концерт.
Потом начались танцы;Олегсиделивсеещеел;онасиделастомящимсявидом.Кто-топригласилее–ионапошла.Онасталаплясатьвэтойтолпевзрослых,одетыхвчерныедорогиетряпкиитеперьуходящихв«отрыв»,людей.Онмрачнонаблюдалзаней.Онапотанцеваладвепеснистемпарнем.Потомонасталатанцеватьскем-тодругим.ПотомснейсталтанцеватьэтотмамонтВадимГовор,трейдерпервойкатегории(одинизтех,комувкомпаниидаютнаибольшеекредитноеплечодляпокупкиакций;вихфондедлятаких,какон,оносоставляло50тысячдоллароввдень).Здоровякслохматойгривой.Олегпонял,чтоон«обтанцовывавает»ее.Заигрывает,чертегобери.Веракакникогдаподчеркнутоженственнокрасиваибывшая,пожалуй,самоймиловиднойсредиженщин,веселотанцеваласним,сними…Ееволосыиногдалегковзметались,колыхались,инерционнодвигалисьвтанце,сноваспадаяизолотистоокутываяееплечииспину.Непроизвольноонощутилприступревности.Нанегоонанесмотреланиразу.Онизчувстваупрямстварешилпродолжатьсидеть.Этоплатьеее…чтоононапоминает?Онпонял,ононапоминаетпирогизпесочноготеста,наполненныйбелымкремомитемнымивишенками.Ононапоминаеткрасныеяблоки,упавшиевснег.Ононапоминаетбелуюпростыньибрызгикровинаней…Вера,подумалон, –онаизменилась,онасталадругой…хотяона,конечно,былаещеоченьмолода,онавыгляделауженетакюно,какэтобыловихпервыевстречи,первоевремя…Большеонанепоходиланавосьмиклассницу…Онасталамолодойженщиной,сексуальной,уверенной,жаднойдожизни.Онауженебылаподростком,неразбирающимсяхорошолиеелицоилинет.Оназнала,чтоонахороша,иэтоделалоеерешительноещепривлекательнее.Ееробость,еетишина,ееподростковоеодиночествораскололись,какплотина,сквозькоторуюполилисьбурныепотокичувственностииЖелания.
