Париж, 3 июля 1656 г

ПАСКАЛЬ Б. ПИСЬМА К ПРОВИНЦИАЛУ. КИЕВ, 1997. С. 179-219; 296-314.

Письмо девятое

О мнимом почитании Пресвятой Девы, которое ввели иезуиты. — Различные облегчения, придуманные ими, чтобы спасаться без труда и среди сладостей и удобств жизни. — Их правила относительно честолюбия, завис­ти, чревоугодия, двусмысленностей, мысленных огово­рок, вольностей, разрешаемых девицам, женских одежд, игры, предписания слушать обедню.

Париж, 3 июля 1656 г

Милостивый Государь!

Я не могу Вам наговорить больше пожеланий, чем это сделал добрый патер по отношению ко мне во время моего последнего посеще­ния. Только завидев, он тотчас же напра­вился ко мне и, смотря в книгу, которая была у него в руках, произнес: «Тот, кто открыл бы вам рай, не обязал ли бы вас в высшей степени? Не отдали ли бы вы миллионы золотом, чтобы получить ключ от него и войти туда, когда вам заблагорассудится? Не надо входить в такие большие издержки: вот вам ключ, даже целых сто за более дешевую цену». Я не знал, читает ли это добрый патер, или говорит сам от себя. Но он вывел меня из затруднения, сказав:

- Это вступительные слова прекрасной книги отца Барри, члена нашего Общества; я ведь никогда не говорю от себя.

- Что это за книга, отец мой? - спросил я.

- Вот ее заглавие, - сказал он, - Рай, раскрытый Филагии при помощи ста различных лето исполнимых способов почитать Богоматерь.

- Как, отец мой! Достаточно любого из этих нетрудных упражнений, чтобы открыть небо?

- Да, - сказал он, - выслушайте последующие слова его: «Сколько способов почитания Богоматери вы найдете в этой книге, столько и ключей от неба, открывающих вам весь рай, лишь бы вы упражнялись в них». Вот почему он говорит в заключении, что останется «доволен, если станут исполнять даже одно из них».

- Научите же меня, отец мой, какому-нибудь из самых легких.

- Все они не трудны, - сказал он, - например, «класть поклоны при встрече с образом Пресвятой Девы; помо­литься по малым четкам, которые называются четками для десяти блаженств Пресвятой Девы[1]; произносить часто имя Марии; поручать ангелам передать ей наши благоговейные поклонения; желать построить ей больше церквей, чем это сделали все монархи в мире, вместе взятые; каждое утро здороваться с ней и каждый вечер прощаться; каждый день прочитывать Aue Maria, в честь сердца Пресвятой Девы». И он прибавляет, что это последнее почитание всего надеж­нее, чтобы склонить сердце Пресвятой Девы.

- Но, отец мой, - сказал я, - под условием посвятить ей свое?

- В этом нет необходимости, - сказал он, - когда слиш­ком привязаны к миру. Слушайте: «Сердце за сердце было бы, конечно то, что надо, но ваше сердце слишком при­вязано и предано твари: поэтому я не решаюсь пригла­сить вас принести сегодня в жертву этого маленького раба, которого вы называете своим сердцем». И, таким образом, он довольствуется одним только Ave Maria, о котором просил. Таковы упражнения, указанные на стра­ницах 33, 59, 145, 156, 172, 258 и 420 первого издания.

- Это и вовсе удобно, - сказал я ему, - и думаю, что после применения данных правил ни один человек не бу­дет осужден.

- Увы! - сказал патер, - вижу, что не знаете вы, до чего доходит черствость сердца некоторых людей! Есть та­кие, которые никак не могут заставить себя говорить каж­дый день всего два слова, здравствуйте, прощайте, потому что этого нельзя сделать без некоторого напряжения памяти. И, таким образом, пришлось о. Барри придумать для них еще более легкие упражнения, как, например, «ношение днем и ночью четок на руке в виде запястья», или же «ношение на себе длинных четок или образка Пресвятой Девы». Эти упражнения указаны на страницах 14, 326 и 447. «Вот и говорите после этого, что я не предлагаю вам легких упражнений, чтобы стяжать благоволение Пресвя­той Девы Марии!» - говорит о. Барри (стр. 106).

- Это, отец мой, легко до крайности, - сказал я.

- Зато, - сказал он, - это и все, что можно было сделать, и я думаю, что этого достаточно, так как надо уже быть сов­сем несчастным, чтобы не иметь желания выбрать во всю свою жизнь минуты, чтобы надеть на руку маленькие четки или положить большие себе в карман и таким образом обеспечить себе спасение настолько верно, что те, которые испытали это на себе, никогда не обманывались, какую бы жизнь они ни вели, хотя мы советуем все-таки не переставать жить благочестиво. Я вам приведу лишь пример (стр. 34) одной женщины, которая каждый день клала по­клоны перед образами Пресвятой Девы; она прожила всю свою жизнь в смертном грехе и даже умерла в этом со­стоянии и, тем не менее, спаслась силою этого почитания.

- Каким же это образом? - воскликнул я.

- Спаситель наш специально для этого воскресил ее. Вот насколько достоверно, что нельзя погибнуть, если ис­полняешь хотя бы одно из указанных почитании.

- Я знаю, конечно, отец мой, что почитание Пресвятой Девы есть верный путь ко спасению и что даже самое ничтожное вменяется в великую заслугу, если исходит от чувства веры и любви, как это было у святых угодников. Но внушать тем, кто исполняет эти набожные упражнения, и вместе с тем не оставляет своего греховного образа жизни, что или они обратятся перед смертью, или же Бог воскресит их, - это, как мне кажется, способствует гораздо более под­держанию в неприкосновенности этого беспорядочного об­раза жизни, благодаря неосновательному душевному спо­койствию, внушаемому подобной дерзкой надеждой, а никак не возвращению на путь истинного покаяния, которое может совершить одна только благодать.

- «Не все ли равно, - сказал патер, - каким путем мы пройдем в рай, лишь бы нам войти в него»,- как говорит по такому же поводу наш знаменитый Бинэ, который был нашим провинциалом, в своей превосходной книге Знак предопределения (№ 31, стр. 130 15-го издания): «Скачком ли, прыжком ли, как бы мы не взяли города славы, не все ли нам равно»,- как еще говорит этот отец в том же месте.

- Согласен, - сказал я, - что это все равно, но вопрос в том, войдем ли мы в него.

- «Пресвятая Дева, - говорит он, - ручается за это». Вот посмотрите-ка последние строки книги о. Барри: «Если бы случилось, что при смерти враг имел бы некоторые притязания на вас и произошло бы смятение в маленькой республике ваших мыслей, стоит сказать только, что Пре­святая Дева Мария отвечает за вас и что к ней и надо обратиться».

- Но, отец мой, тот, кто захочет настойчиво исчерпать этот вопрос, поставит вас в затруднительное положение; ведь кто же, наконец, удостоверит, что Пресвятая Дева ручается в этом?

- Отец Барри, - сказал он, - ручается за нее (стр. 465): «Что касается пользы и блаженства, которые вы от этого получите, то я вам за них отвечаю и становлюсь поручи­телем за Преблагую Матерь».

- Но, отец мой, кто поручится за о. Барри?

- Как! - сказал патер, - он ведь из нашего Общества. А разве вы еще не знаете, что наше Общество отвечает за все книги наших отцов? Надо вам сообщить это; вам полезно это знать. Существует предписание в нашем Обществе, запрещающее книгопродавцам всякого рода печатать ка­кое бы то ни было сочинение наших отцов без разреше­ния теологов нашего Общества и без позволения наших настоятелей. Это распоряжение, изданное Генрихом III 10 мая 1583 г., подтвержденное Генрихом IV 20 декабря 1603 г. и Людовиком XIII 14 февраля 1612-го[2]: так что все наше Общество ответственно за книги каждого из наших отцов. Это особенность нашего Общества, и от этого и происходит, что у нас не выходит ни одного сочинения, которое не было бы в духе Общества, Это вам было бы полезно знать.

- Отец мой, - сказал я, - вы мне доставили большое удовольствие, и я жалею только о том, что не знал этого раньше; так как подобное знание заставляет относиться к вашим авторам с гораздо большим вниманием.

- Я предупредил бы вас, - сказал он, - если бы к тому представился случай, но воспользуйтесь этим в будущем, а теперь будем говорить о нашем предмете.

Надеюсь, что я открыл вам способы достаточно легкие, достаточно надежные и в достаточном количестве, чтобы обеспечить себе спасение: но наши отцы, конечно, желали, чтобы не останавливались на этой первой ступени, когда делают только то, что лишь необходимо для спасения. Как они постоянно стремятся к большей славе Бога[3], так они хотели бы возвысить людей до более благочестивой жизни. А так как люди светские обыкновенно отвращаются от благочестия вследствие странного представления об этом предмете, которое внушено им, то мы признали в высшей степени важным устранить это первое препятствие, и здесь о. Лемуан достиг большой славы своей книгой о Легкой набожности, написанной с этой целью. Этот автор пред­ставляет в ней совершенно очаровательное описание на­божности. Никогда никто не был знаком с указанной темой так, как он. Вы можете заметить это из первых же слов его сочинения: «Добродетель еще никому не открывалась; еще никто не изобразил ее так, чтобы получилось сходство. Нет ничего удивительного, что так мало было стремления подняться на ее скалу. Из нее сделали угрюмую особу, которая любит лишь уединение; к ней присоединили скорбь и труд и, наконец, ее сделали врагом развлечений и игр, которые суть цвет радости и приправа жизни». Вот что говорит он на стр. 92.

- Но, отец мой, я, по крайней мере, прекрасно знаю, что есть великие святые, жизнь которых была крайне строгая.

- Это правда, - сказал он, - но также «всегда можно было видеть приветливых святых и образованных набожных людей», по словам этого отца (стр. 191); и вы увидите (стр. 86), что различие их нравов происходит от различия их телосложения. Послушайте дальше. «Я не отрицаю, что можно видеть набожных людей, которые бледны и мелан­холичны по комплекции, которые любят молчание и уеди­нение и у которых одна вода в жилах и земля на лице. Но можно также видеть и других, с более счастливой комплекцией, у которых изобилие нежных и теплых соков и той крови, спокойной и чистой, которая производит жизнерадостность».

Вы видите отсюда, что любовь к уединению и молчанию не есть общее свойство всех набожных людей и что, как я вам сказал, это, скорее, следствие их комплекции, чем благочестия; тогда как строгие нравы, о которых вы гово­рите, присущи собственно характеру дикому и необуздан­ному. Поэтому вы и увидите, что о. Лемуан причисляет их к смешным и грубым нравам помешанного меланхолика в описании его, в 7-й книге Морали в картинках. Вот несколько строк из данного описания: «У него нет глаз для красоты искусства и природы. Он счел бы, что обре­менил себя неудобной тяжестью, позволив себе какое-ни­будь удовольствие. В праздничные дни он удаляется среди мертвых. Он предпочитает пребывать в дупле дерева или в пещере, чем во дворце или на престоле. Что касается издевательств и оскорблений, он к ним так же нечувстви­телен, как если бы у него были глаза и уши статуи. Честь и слава - идолы, которых он не знает и для которых у него не приготовлено фимиама. Красивая женщина для него привидение. И эти лица, повелительные и властные, эти привлекательные тираны, которые повсюду создают вольных и незаконных рабов, производят на его глаза то же действие, как солнце на глаза совы», и т. д.

- Уверяю вас, ваше преподобие, что, если бы вы не сказали мне, что о. Лемуан - автор этого описания, я сказал бы, что это какой-нибудь нечестивец сочинил его, с намерением выставить святых в смешном свете. Ведь если это не есть изображение человека, вполне отрешив­шегося от страстей, от которых Евангелие обязывает нас отказываться, тогда, сознаюсь, я ничего тут не понимаю.

- Посмотрите же, - сказал патер, - насколько мало вы смыслите в этом. Перечисляются ведь «черты ума слабого и невоспитанного, не имеющего привязанностей приличных и естественных, которые он должен был бы иметь», как говорит отец Лемуан в конце своего описания. Вот как он «учит добродетели и христианской философии», согласно цели, поставленной себе в данном труде, как он это заявляет в предисловии. И действительно, нельзя отрицать, что его способ рассматривать набожность подходит свету совсем иначе, чем тот, которым пользовались прежде.

- Не может быть и сравнения, - сказал я, - и я начинаю надеяться, что вы сдержите свое слово.

- Вы убедитесь в этом гораздо лучше впоследствии, - сказал он, - до сих пор я говорил вам о набожности лишь в общих чертах. Но, чтобы в подробностях показать вам, насколько наши отцы облегчили ее, вот, например, разве это не полное утешение для честолюбцев узнать, что можно соблюдать истинную набожность вместе с необузданной любовью к почестям.

- Как, отец мой, если даже они стремятся к ним безо всякой меры?

- Да, - сказал он, - так как все это лишь простительный грех, только бы они не желали величия для того, чтобы удобнее было оскорблять Бога и государство. А прости­тельные грехи не мешают быть набожным, так как от них не свободны и величайшие угодники. Послушайте Эскобара (тр. 2, пр. 2, № 17): «Честолюбие, которое состоит в чрез­мерном желании чинов и почестей, само по себе прости­тельный грех: но когда стремятся к этому величию, чтобы вредить государству или с большим удобством оскорблять Бога, то эти побочные обстоятельства делают его смертным грехом».

- Это довольно удобно, - отец мой.

- И не является ли это, - продолжал он, - учением очень снисходительным для скупцов, когда говорится, как у Эскобара (тр. 5, пр. 5, № 154): «Я знаю, что богачи не совершают смертного греха, если не дают милостыни от своего избытка при тяжкой нужде бедняков: Scio in gravi pauperum necessitate divites поп dando superflua, поп peccare mortaliter»?

- Действительно, - сказал я, - если это так, то я вижу ясно, что не сведущ в грехах.

- Чтобы еще лучше доказать вам это, - сказал он, - не думаете ли вы, что высокое о себе мнение и самодовольство по отношению к собственным произведениям - один из самых опасных грехов? И не изумитесь ли вы, если я покажу, что, если даже это высокое о себе мнение и безосновательно, оно не только не грех, а, напротив, дар Божий?

- Возможно ли, отец мой?

- Да, - сказал он, - и это нам открыл наш великий о. Гарасс в своей французской книге, озаглавленной Сумма основных истин религии (ч. 2, стр. 419): «Воздающее пра­восудие Божие требует, - говорит он, - чтобы всякий чест­ный труд был вознагражден или похвалой, или удовлетво­рением... Когда выдающиеся умы создают превосходный труд, они справедливо вознаграждаются всенародными похвалами. Но, когда убогий ум работает много, а ничего не производит путного, и потому не может получить пуб­личной похвалы, Бог, чтобы труд его не остался без воз­награждения, дарует ему личное удовлетворение, которо­му нельзя завидовать без несправедливости более чем жестокой. Так Бог, который справедлив, дает лягушкам находить наслаждение в их собственном Пении».

- Вот, - сказал я ему, - прекрасные решения в пользу тщеславия, честолюбия и скупости. А зависть, отец мой, труднее ли извинить ее?

- Это щекотливый вопрос, - сказал патер. - Надо прибегнуть к различениям отца Бонн в его Сумме грехов. Его мнение (гл. 7, стр. 123 пятого и шестого издания) вот какое: «Зависть к духовному благу ближнего есть смертный грех, но зависть к благу временному - только проститель­ный грех».

- А на каком же основании, отец мой?

- Слушайте, - сказал он, - «Так как благо, заключаю­щееся в вещах временных, так ничтожно и так маловажно для неба, что не имеет никакого значения перед Богом и его святыми».

- Но, отец мой, если благо это так ничтожно и имеет так мало значения, как же допускаете вы убивать людей для сохранения его?

- Вы неверно поняли, - сказал патер, - вам говорят, что это благо не имеет никакого значения для Бога, но не для людей.

- Я не подумал об этом, - сказал я, - и надеюсь, что благодаря этим различиям не останется больше смертных грехов на свете.

- Напрасно вы так думаете, - сказал патер, - есть ведь такие грехи, которые по своей природе всегда смертны, как, например, леность.

- Увы, отец мой! - сказал я ему, - Прощай, значит, все удобства жизни?

- Подождите, - сказал патер, - когда вы увидите опре­деление этого порока, которое дает Эскобар (тр. 2, пр. 2, № 81), может быть, вы станете судить иначе; послушайте его: «Леность есть грусть о том, что вещи духовные суть духовные, как если бы, например, стали огорчаться тем, что таинства служат источником благодати; и это смертный грех».

- Отец мой, - сказал я, - не думаю, чтобы кому-ни­будь взбрело в голову когда-либо быть ленивым таким образом.

- Потому-то, - заметил патер, - Эскобар и говорит дальше (стр. 105): «Я признаюсь, что очень редко случается, что­бы кто-нибудь впал в грех лености». Ясно ли для вас теперь, насколько важно хорошо определять понятия?

- Да, отец мой, и я вспоминаю при этом другие ваши определения: убийства, измены и избытка имущества. От­чего же зависит, отец мой, что вы не распространите этот метод на всевозможные случаи, чтобы дать всем грехам определение на ваш лад, для того, чтобы уже больше не грешили, потворствуя своим похотям?

- Для этого не всегда необходимо, - сказал он, - изме­нять определения вещей. Вы это увидите в рассуждении по поводу хорошего стола, который считается одним из наибольших удовольствий в жизни. Эскобар разрешает это таким образом (№ 102 в Практике по учению нашего Об­щества): «Разрешается ли пить и есть досыта без необхо­димости, а для одного наслаждения? Да, конечно, по мнению Санчеса[4], лишь бы не во вред здоровью, потому что ес­тественному желанию разрешается пользоваться присущи­ми ему действиями: ar comedere et bibere usque ad satietatem absque necessitate, ob solam voluptatem sit peccatum? Cum Sanctio negative respondeo, modo поп obsit valetudini, quia licite pa test appetitus naturalis suis actibus frui».

- Вот, отец мой, - сказал я, - это самое полное место и самый законченный принцип во всей вашей морали; из него можно вывести такие удобные заключения. Так как же, чревоугодие не считается даже и простительным грехом?

- Да, - сказал он, - в том виде, как я говорил; но оно было бы простительным грехом, по Эскобару (№ 56), «если бы без всякой надобности пресыщались питьем и едой до рвоты: si quis se usque ad vomitum ingurgitet».

Однако довольно об этом предмете; я хочу теперь поговорить с вами об облегчениях, введенных нами для избежания грехов в разговорах и в светских интригах. Самое затруднительное тут - избежать лжи, особенно, когда желаешь заставить верить в то, что ложно. Удивительно этому помогает наше учение о двусмысленностях, которое «разрешает пользоваться двусмысленными выражениями, заставляя понимать их не в том смысле, как думаешь сам», как говорит Санчес (Opera тог., ч. 2, к. 3, г. 6, № 13),

- Я знаю, отец мой, - сказал я.

- Мы так усердно распространяли это учение, - про­должал он, - что наконец весь свет знает его. Но знаете ли вы, как надо поступать, когда не находишь двусмыс­ленных слов?

- Нет, отец мой.

- Я так и знал, - сказал он, - это ново, это - учение о мысленных оговорках. Санчес излагает его в том же месте: «Можно клясться, - говорит он, - что не делал чего-нибудь, хотя в действительности сделал, подразумевая про себя, что не делал этого в такой-то день или прежде чем родился на свет, или подразумевая какое-нибудь другое подобное обстоятельство, так, чтобы слова, которыми пользуешься, не могли выдать задней мысли. И это очень удобно во многих случаях и всегда справедливо, когда необходимо или полезно для здоровья, чести или благосостояния».

- Как, отец мой, разве это не ложь и даже не клят­вопреступление?

- Нет, - сказал патер, - Санчес это доказывает там же, а также и наш отец Филиуций (тр. 25, гл. 11, № 331); потому что, говорит он, «намерение определяет качество действия». Он дает также и другое средство, более верное, для избежания лжи. Данное средство заключается в том, что после произнесения вслух фразы: Клянусь, что не делал этого, тихонько прибавляешь: сегодня; или после того, как произнесешь громко вслух клянусь, прибавляешь тихо: что говорю, и затем продолжаешь вслух громко: что не делал этого. Вы, конечно, видите - таким образом говорится правда.

- Согласен, - сказал я ему, - но мы, может быть, нашли бы, что это значит говорить правду про себя, а вслух

говорить ложь; кроме того, я боюсь, что у многих не хватит присутствия духа воспользоваться этими способами.

- Наши отцы, - сказал он, - учат там же в пользу лиц, которые не сумели бы воспользоваться этими оговорками: чтобы не лгать, им достаточно сказать просто, что они не делали того, что сделали, «лишь бы они вообще имели намерение придать своим речам оборот, который придал бы им человек умелый»,

- Скажите правду; вам случалось много раз находиться в затруднении, вследствие незнания этого правила?

- Случалось иногда, - сказал я.

- Признайтесь также, - продолжал он, - что было бы часто очень удобно быть освобожденным по совести ис­полнять некоторые свои обещания?

- Это было бы, отец мой, величайшим удобством в свете.

- Выслушайте же Эскобара (тр. 3, пр. 3, № 48); он дает следующее общее правило: «Обещания ни к чему не обязывают, когда, давая их, не имеешь намерения обязы­ваться. А такого намерения и нет вовсе, если только обе­щания не подтверждены клятвой или договором; так что, когда говоришь просто: „Я сделаю это", подразумевается, что сделаешь это, если не переменится желание, потому что ведь этим не желаешь лишить себя свободы». Он дает еще другие правила, которые вы можете сами посмотреть у него, и прибавляет в конце, что все это заимствовано у Малины и у других наших авторов: Omnia ex Molina et aliis. Итак, сомневаться в этом невозможно.

- Отец мой, - сказал я, - я не знал, что направле­ние намерения имеет силу делать обещание недействи­тельным.

- Вы видите, - сказал патер, - вот большое облег­чение для общения с людьми. Но больше всего труда нам стоило упорядочить разговоры между мужчинами и жен­щинами: так как наши отцы более сдержанны в вопросах, относящихся к целомудрию. Конечно, не без того, чтоб им не приходилось разбирать ситуаций довольно любо­пытных и достаточно вольных, главным образом отно­сительно особ, находящихся в супружестве или обру­ченных[5].

Здесь я услышал самые невероятные вопросы, какие только можно себе представить. Он привел их столько, что ими можно было бы наполнить несколько писем: но я не хочу указывать вам даже и цитат, так как вы показываете мои письма всякого рода людям, а я не желаю подавать повод к подобному чтению тем, кто стал бы искать в этом одного только развлечения.

Единственной вещью, которую я могу отметить вам из того, что он показывал мне даже в книгах на французском языке, является то, что Вы можете видеть в Сумме грехов о. Бонн (стр. 165), касательно некоторых маленьких воль­ностей, допускаемых, как он объясняет, при хорошем на­правлении намерения, как, например, для того, чтобы про­слыть волокитой[6]. Вы удивитесь, узнав там (стр. 148) о принципе нравственности, дающем правоспособность деви­цам располагать своей девственностью помимо родителей. Вот его собственные выражения: «Когда это делается с согласия девицы, хотя бы отец и имел здесь причину жаловаться, тем не менее, упомянутая девица или тот, кому она продалась, не причинили ему никакого вреда и не нарушили по отношению к нему справедливости, потому что девица владеет своей девственностью так же, как своим телом; она может располагать ими по усмотрению, за ис­ключением добровольной смерти и отсечения одного из своих членов». Вы можете судить по этому об остальном. Я тут вспомнил место из одного языческого поэта, который был лучшим казуистом, чем эти отцы, так как сказал, что «девственность девицы не принадлежит ей вся, что одна ее часть принадлежит отцу, а другая матери, и без них она не может располагать ею даже для вступления в брак»[7]. И я сомневаюсь, чтобы нашелся хоть один судья, который не признал бы законным обратное данному правилу отца Бонн.

Вот все, о чем я могу рассказать из слышанного; а сам разговор тянулся так долго, что я должен был просить патера переменить, наконец, тему. Он исполнил это и при­нялся говорить мне об их правилах относительно одежды женщин.

- Мы не станем вовсе говорить о тех, у которых нечистые намерения, но относительно остальных Эскобар выражается следующим образом (тр. 1, пр. 8, № 5): «Если женщины наряжаются без дурного намерения, но только для удовлетворения естественной потребности тщеславия, ob naturalem fastus inclinationem, то это или только прости­тельный грех, или даже вовсе не грех». И отец Бони в своей Сумме грехов (гл. 46, стр. 1094) говорит, что «хотя бы женщина и знала о дурном действии, производимом тонко продуманным нарядом на тело и душу любующихся ею, украшенной богатыми и драгоценными одеждами, она, тем не менее, не грешит, пользуясь ими». И о. Бони приводит, между прочим, нашего отца Санчеса как разде­ляющего то же мнение[8].

- Но что же, отец мой, отвечают ваши авторы на те места св. Писания, которые выражаются с таким жаром против малейших вещей подобного рода?

- Лессий, - сказал патер, - отвечает вполне научным и удовлетворительным образом (De just., кн. 4, гл. 4, от. 14, № 114), говоря, что «эти места св. Писания были правилами только для женщин того времени, чтобы они служили своей скромностью к назиданию язычников».

- Откуда же он взял это, отец мой?

- Неважно, откуда он это почерпнул; достаточно того, что мнения таких великих людей всегда вероятны сами по себе. Однако отец Лемуан ограничил это общее позволение, так как он вовсе не желает распространять его на старух: это находится в его Легкой набожности и, между прочим, на стр. 127, 157, 163. «Молодежь, - говорит он, - может украшаться по естественному праву. Позволительно на­ряжаться в возрасте, когда жизнь цветет и зеленеет. Но на этом надо остановиться; несвоевременно и странно было бы искать розу на снегу. Одним звездам присуще всегда быть на балу, потому что они имеют дар вечной юности. Самое лучшее, стало быть, в этом отношении - посовето­ваться с рассудком и с хорошим зеркалом, подчиниться тому, что прилично и необходимо, и удалиться, когда при­ближается ночь».

- Это совершенно благоразумно, - согласился я с ним.

- Но, - продолжал он, - для того, чтобы вы видели, насколько наши отцы распространили свои заботы на все, я скажу, что разрешая женщинам игру и соображая, что разрешение это им часто будет бесполезно за недостатком средств для игры, они установили еще и другое правило в их пользу, которое можно видеть у Эскобара в главе о воровстве (тр. 1, пр. 9, № 13): «Жена, - говорит он, - может играть и брать для этого деньги своего мужа».

- Это, отец мой, действительно, завершение.

- Есть, конечно, еще многое другое? - сказал патер, - но надо его пропустить, чтобы поговорить о более важных правилах, облегчающих исполнение дел благочестия, на­пример, о способе слушать обедню. Наши великие теологи Гаспар Уртадо (De Sacr., т, 2, ст. 5, р. 2) и Конинк (в. 83, ст. 6, № 197) учили по этому вопросу, что «достаточно присутствовать на обедне телом, хотя бы духом отсутство­вали, лишь бы соблюдали наружно благоговейное положе­ние», А Васкес идет еще дальше, потому что говорит: «Удовлетворяют предписанию слушать обедню даже и тог­да, когда имеют намерение не обращать на нее внимания». Все это находится также у Эскобара (т. 1, пр. 11, №№ 77 и 107 и тр. 1, пр. 1, № 116), где он прибегает к примеру лиц, которых насильно ведут к обедне и которые имеют решительное намерение не слушать ее.

- Право, - сказал я, - ни за что бы не поверил этому, если бы кто другой сказал мне.

- Действительно, - сказал он, - тут необходим, до из­вестной степени, авторитет этих великих людей, так же, как и для того, что говорит Эскобар (тр. 1, пр. 11, № 31): «Намерение скверное, как, например, смотреть на женщин с нечистым побуждением, в соединении с намерением вни­мательно прослушать обедню не мешает удовлетворению последнего: Nee obest alia prava intentio, tit aspiciendi libidinose feminas»[9].

Но есть еще одно удобство, предлагаемое ученым Туррианом (Select,, ч, 2, от. 16, сомн. 7): «Можно слушать половину обедни у одного священника, а затем другую половину у другого, и даже можно сначала прослушать конец одной, а потом начало другой. И я скажу вам, что, кроме того, „разрешается также слушать две половины" обедни в одно и то же время у двух различных священников, когда один только начинает обедню, а другой уже совершает возношение даров; потому что можно обращать внимание на обе службы зараз и оттого, что две половины обедни составляют одну целую: Duae medietates unam missam con-stituunt». Так решили наши отцы: Бонн (тр. 6, в. 9, с. 312), Уртадо (De Sacrn т. 2, De missa, от. 5, расе. 4), Азор (ч. 1, кн. 7, гл. 3, в. 3), Эскобар (тр, 1, пр. 11, № 73, в главе о Практике слушания обедни нашего Общества). И вы увидите следствия, которые он выводит отсюда в этой же самой книге (в лионских изданиях 1644 и 1646 гг.), в следующих выражениях: «Заключаю отсюда, что вы можете прослушать обедню в очень короткий промежуток времени, когда, на­пример, вы попадете на четыре обедни зараз, которые рас­пределились так, что, когда начиналась одна, другая была уже у Евангелия, следующая за ней у освящения даров и последняя - у причастия».

- Конечно, отец мой, можно таким образом прослушать обедню в один миг в соборе Парижской Богоматери.

- Вы видите, следовательно, - сказал он, - что нельзя было придумать лучший способ для облегчения слушания обедни, Но я хочу показать вам теперь, как мы облегчили пользование таинствами, особенно таинством покаяния: тут-то вы и увидите величайшую снисходительность в руко­водительстве наших отцов и сможете изумиться тем, что набожность, которая отпугивала всех, «так мудро разрабо­тана нашими отцами, что, низвергнув страшилище, постав­ленное демонами у врат ее, они сделали ее теперь легче греха и приятнее сластолюбия, так что просто жить стало несравненно неудобнее, чем жить хорошо», как выражается отец Лемуан на стр. 244 и 291 своей Легкой набожности. Разве это не чудесная перемена?

- По правде говоря, отец мой, - сказал я, - не могу удержаться, чтобы не высказать вам своей мысли. Боюсь, что вы приняли плохие меры и что подобное снисхождение скорее послужит к отдалению людей, чем к их привлечению. Ибо литургия, например, такой великий и такой священный предмет, что достаточно было бы показать то, как выра­жаются о ней ваши авторы, чтобы навсегда вполне лишить их всякого доверия в душе многих.

- Это верно, - сказал патер, - относительно некоторых людей: но разве вы не знаете, что мы приспосабливаемся ко всяким людям. Кажется, будто вы позабыли все, что я говорил так часто по данному предмету. Стало быть, я поговорю с вами об этом в первый же раз на досуге, отложив нашу беседу о смягчении исповеди. Я объясню вам это так хорошо, что вы уже никогда не забудете.

Засим мы расстались. Итак, представляю себе, что наша ближайшая беседа будет об их политике.

Смягчения, внесенные иезуитами в таинство покаяния посредством правил, относительно исповеди, епитимий, отпущения, ближайших поводов к греху, душевного сокрушения и любви к Богу